Всемогущий
Шрифт:
– Зачем ты это сделала?
– Не знаю… Не было времени подумать.
Она подняла лицо и виновато улыбнулась. И тут же ее губы были накрыты губами Егора.
«Люблю», – сказал он.
«Я тоже», – ответила она.
Мимо них прошел премьер, в обратном порядке сопровождаемый своей свитой. Он только покосился на Егора, стоящего в обнимку с Жанной, но ничего не сказал.
– Зайдете потом ко мне, – бросил он Чернышову.
– Есть! – вытянулся тот.
Премьер кивнул и исчез в здании аэропорта. Ему еще предстояло
– Ну что, молодежь? – спросил Чернышов, играя глазами, как будто ему самому было не больше тридцати. – Куда вас отвезти?
Егор немного подумал. Домой? Конечно домой. Но сначала он должен увидеть того, кто его создал.
«К нему?» – спросил он мысленно Жанну.
«К нему», – ответила она.
«А где он?»
«Я знаю где».
– Ну, едем? – спросил Чернышов, у которого уже начинались совсем другие заботы.
– Едем, – кивнул Егор.
В обнимку с Жанной они направились к машине генерала.
– Как назвали внука, Аркадий Борисович? – спросил Егор Чернышова.
– А? – отозвался тот, не сразу поняв, о чем идет речь. – А, внука? Борис. Как прадеда.
И широко улыбнулся, наверное, впервые за день. Но в следующий миг с подозрением посмотрел на Егора:
– А ты, что, не знал?
Егор только улыбнулся в ответ. Теперь он ничего не обязан был говорить.
Отец
Профессор Никитин полусидел на кровати, опираясь спиной на высоко подложенную подушку. Он читал книгу, задумчиво шевеля губами, и карандашом что-то быстро помечал в ней.
Увидев вошедших, он положил книгу на тумбочку и протянул Егору обе руки.
– Ну, здравствуй!
Егор ощутил его слабое, но все-таки мужское пожатие, и бережно пожал сухие ладони.
– Садитесь, – сказал профессор. – Я очень вам рад.
Он находился в палате один. Она была довольно просторна, с двумя окнами, с высоким потолком, с прекрасным медицинским оборудованием и букетом хризантем на столе.
– Это Жанна постаралась, – сказал со слабой, ласковой улыбкой профессор, заметив, что Егор посмотрел на цветы. – Я не любитель, но она сказала, что так я быстрее поправлюсь.
Жанна склонилась над ним, поправила подушку, сбившийся ворот сорочки, провела ладонью по лбу, деловито осмотрела стопку лекарств на тумбочке.
– Опять вы не приняли панадол, – укоризненно сказала она.
– Да, кажется, не принял, – рассеянно согласился Никитин.
Он смотрел на Егора, и по взгляду его было видно, что он многое хочет сказать Горину.
Егор присел на табурет возле кровати, посмотрел на худое лицо профессора, на котором, несмотря на изможденность, горели неугасимым огнем желтые вдохновенные глаза.
– Значит, ты справился с ними? – спросил профессор.
– Да, – кивнул Егор. – Справился. – Покосился на Жанну, хлопочущую у букета. – Справились…
– Да, –
Пауза.
– Ты обижаешься на меня? – спросил он.
– Нет, – покачал головой Егор. – Нет.
Никитин помолчал.
– Я не мог тебе сказать, что я – твой отец, – вдруг признался он, глядя в сторону. – Я боялся помешать нашей работе. Ты должен меня понять…
Он говорил отрывисто, волнение мешало ему, и он старался побыстрее пройти тему, которая одинаково болезненна была и для него, и для Егора.
– Я понимаю, – остановил его Егор. – И ни в чем вас не виню.
– Тебя, – поправил Никитин. – Ты должен говорить: тебя! Ведь я твой отец.
– Да, – согласился Егор. – Тебя.
Он почувствовал смущение. Этот человек, перед силой воли и ума которого он преклонялся, словно бы исповедовался перед ним, и Егор почувствовал, что он к этому не готов, что он сам скорее готов ему исповедаться и что никогда и ни в чем он не сможет упрекнуть того, кто был ему учителем и другом.
– Твоего отца я выдумал, – сказал профессор. – Хотя, мне кажется, ты обо всем догадывался…
– Да, – сказал Егор, – догадывался. Но не знал.
– А когда узнал?
В голосе профессора прозвучал неподдельный интерес. И не отцовские чувства заговорили в нем прежде всего, а инстинкт ученого, до конца преданного своему делу.
– Когда посмотрелся в зеркало, – ответил Егор, понимая, что для него эти ответы важнее жизни.
– Где? – живо спросил профессор. – На Ходынской?
– Нет, – ответил Егор. – Позже. В другом месте.
– Вот как?
Профессор казался удивленным.
– Да. Но на Ходынской мне удалось впервые заглянуть в свое будущее. Благодаря вашему зеркалу.
– Ты понял, что я оставил его для тебя?
– Да, – смущенно сказал Егор. – Правда, лишь когда его разбили…
Профессор рассмеялся, закидывая голову. Острый кадык запрыгал под тонкой кожей, едва не прорывая ее.
– Бог с ним, – сказал он. – Главное, что мой план удался. И ты смог сделать это!
– Сделать что? – спросил Егор.
– Стать самим собой, – с гордостью сказал профессор. – Именно этого я добивался с самого начала. Ты должен был стать единственным, кому под силу предвидеть абсолютно все, в том числе и свою жизнь.
Егор помолчал. Ему очень хотелось сказать, что он не очень-то рад этому и что он предпочел бы оставаться обычным человеком, чье существование не несет боли и смерти окружающим и не ставит его перед необходимостью выбора, мучительного для него прежде всего тем, что он не может, в силу своего дара, этого выбора избежать. Но он знал, что его ответ огорчит Никитина… отца. Тот отдал своей цели всю жизнь, посвятил себя ей без остатка, пожертвовал семьей, карьерой, сыновней любовью. Было бы жестоко отнимать у него его единственное утешение.