Вселенский стриптиз
Шрифт:
– Чем ты меня угостишь?
– Дуська сделала обалденное блюдо по моему рецепту! Берешь черную икру, фаршируешь ею помидоры, а сверху украшаешь зеленью и тертым сыром.
– Давай-ка лучше ты ко мне приезжай на диетические хлебцы с зеленым чаем. В твоем рационе слишком много черной икры, ты суешь ее везде по поводу и без повода. А в нашем возрасте, пардон… в моем возрасте, пора считать сахар и холестерин. Так что давай ко мне!
– А как же «Щечки»?
– Скорми
– Да! Но «Щечки» Дуське? Это как-то несправедливо…
– Ладно, привози их моему коту. Бай, милая!
– Бай-бай, дорогая!
Весна зарождалась в недрах хмурой московской зимы исподволь, незаметно, но очень настойчиво. Еще было очень холодно, по-прежнему продолжались короткие дни и длинные ночи, но вдруг иногда, в полдень, выглядывало шальное солнце и начинало жарить совсем по-летнему. И тогда снег плавился под ногами, капель барабанила по металлическим подоконникам, с крыш валились сосульки величиной с французский батон. Прохожие стаскивали шапки, расстегивали верхние пуговицы шуб и пальто, и глаза у них становились весенними – блестящими и немного блудливыми.
Все ждали обновления и любви. Даже старушки на лавочках и бездомные больные собаки.
Цветочницы хищно высматривали среди мужского населения своих жертв, норовя всучить им втридорога увядающие букеты. До Восьмого марта оставалось чуть меньше двух недель, и город истерично готовился к празднику.
Евдокия остановилась у цветочного ларька и, прикрывшись от солнца рукой в вязаной варежке, придирчиво осмотрела витрину.
Цветочница, не узрев в ней серьезного покупателя, продолжила лузгать семечки и листать какой-то журнал.
– Добрая женщина, у меня десять детей, муж-алкоголик и мать-инвалид, мне никогда не купить цветов! А так хочется праздника, ведь весна, солнце светит, птички поют… Может быть, у вас завалялся никудышный, вялый букетик, который нельзя продать? И вы отдадите мне его просто так, задаром, добрая женщина?! У меня десять детей, муж-инвалид и мать-алкоголик, мне никто никогда не дарил цветов! Купить их я себе не могу позволить, а так хочется, так хочется иметь хоть какой-нибудь завалящий букетик! – Евдокия протараторила текст, стараясь заглянуть продавщице в глаза.
Цветочница от такой наглости выронила журнал, подавилась семечками и закашлялась.
– Я не поняла, что вы хотите? – переспросила она.
Тетка, заглядывавшая в окошко, заискивающе улыбнулась. На ней был войлочный желтый берет с глупой пимпочкой на макушке и длинный зеленый шарф, туго перехватывающий ворот поношенного пуховика. Тетке могло быть и двадцать, и тридцать, и сорок. Лицо без косметики, все в крупных, рыжих веснушках, оккупировавших даже оттопыренные уши.
На алкашку тетка не смахивала.
– Чего надо? – нахмурилась продавщица.
– Букетик подарите, Христа ради, – улыбнулась ей Евдокия. – Дохленький какой-нибудь, который вам ничего не будет стоить, а доброе дело на небесах зачтется!
Тетка была такая убогенькая, такая
– Держи! – сунула она убогой зеленый веник. – Только там жуки какие-то ползают и плесень на стеблях.
– Спасибочки, – улыбнулась Евдокия и уткнулась лицом в букет. – Жуки и плесень – ерунда! Главное – он весной пахнет! – Она помахала цветочнице рукой, та пожала плечами и опять принялась за семечки. «Какие только придурки по Москве не бродят», – читалось в глазах продавщицы.
Прыгая через лужи, Евдокия перешла дорогу, игнорируя пешеходный переход и светофор. Добравшись до противоположной обочины, сунула зеленый веник в объемную сумку, сняла берет, пригладила непослушные рыжие волосы и вскинула руку, чтобы поймать машину. Не прошло и минуты, как возле нее остановился частник на старом «жигуле».
– Мне до поликлиники по «Скорой» – сурово произнесла Евдокия и, не дождавшись согласия водителя, деловито уселась на переднее сиденье, втянув в салон на разношенных сапогах воду и грязь.
Шофер обреченно вздохнул и поехал. Где-то он слышал, что по «Скорой» водители обязаны довозить пассажиров бесплатно.
Евдокия расслабилась и улыбнулась.
Больше всего в жизни она любила халяву. В запасе у нее была тысяча способов заполучить бесплатно то, за что другие платили деньги.
Конечно, у Евдокии не было ни десяти детей, ни мужа-алкоголика, ни матери-инвалида. Она была одинока, как перст и свободна, как ветер. Сегодня день у Дуськи особенно удался. Как многодетной матери, сердобольная продавщица на рынке отсыпала ей из «некондиции» килограмм подгнивших яблок, а в «секонд-хенде» Дуське удалось под свою широкую юбку незаметно напялить еще три юбки и одни брюки. Она ушла из «секонда» потолстевшая и довольная тем, что ее не поймали.
Евдокия была счастлива тем, что умела получать от жизни пусть не все, пусть поношенное, подгнившее, облетевшее, с жучками и плесенью, но зато бесплатно. Зарплата, полученная утром от хозяек, лежала в сумке целехонькая.
И только одного не получалось у Евдокии заполучить на халяву – неземную любовь, о которой ей так мечталось. Мечталось редко, как правило, раз в году, вот именно в такое время, когда весна настойчиво зарождалась в недрах хмурой московской зимы. Когда до Восьмого марта оставалось недели две и все, все вокруг ждали обновления и любви – даже старушки на лавочках, даже бездомные больные собаки.
– О, господи, – вздохнула Евдокия и, повернувшись к водителю, строго спросила: – И отчего вы ездите на такой развалюхе? Неужели не можете позволить себе нормальную иномарку?
Совершенно неожиданно у водителя оказался изысканно-чеканный профиль кавказского замеса, черный шлем роскошно-густых волос и пронзительно-голубые глаза.
У Дуськи сердце ухнуло вниз, и она ох как пожалела, что на ней три халявные юбки и одни брюки из «секонда», от которых она казалась на три размера толще; что из сумки несет подгнившими яблоками, а с ободранного букета лезут к ней на подол черные маленькие жучки…