Всех убить нельзя

Наседкин Николай Николаевич

– Пока он меня не примет - я отсюда не уйду.

Старшина соображал минут десять, пыхтел, сопел, но всё же взялся за телефон, прикрывая трубку ладонью, подобострастно доложил:

– ...да, да, требует... Что? Слушаюсь!

Пристроил трубку на рычаг, брюзгливо процедил Борису:

– Сейчас выйдут к вам, ждите.

Вскоре на лестницу вывернулся сверху пухленький лысоватый чиновник, сбежал вниз.

– Это вы? Евгений Петрович очень заняты. Они не могут вас принять. Да и часы сейчас, и день сегодня не приёмные.

– Я не уйду,

пока не поговорю с ним. Мне надо всего минут пять, решительно отчеканил Борис.

Чиновник попытался было что-то вякнуть, Борис твёрдо перебил:

– Повторяю, мне срочно нужно поговорить с ним по важному для него делу.

Посыльный испарился. Через две-три минуты телефон на столе дежурного зазуммерил. Старшина, вытянувшись в струнку, прогавкал:

– Есть! Понял!

...И на что Борис тогда надеялся? Разговор с Вальяжным получился дурацким, ненужным, нервомотательным. Борис во время аудиенции сидел сгорбившись, уставясь в ковер, не желая лицезреть ни циклопических размеров Т-образный стол, ни громадный портрет Ельцина, ни самого хозяина необъятного кабинета. Надо было уходить, но Борис по инерции, назло продолжал тягомотный диалог:

– Ваш сын с приятелями изнасиловал мою жену, убил моего ребёнка...

– Прекратите, в конце концов!
– шарахнул по столу Вальяжный.
– Это ваши бредни. Даже из Москвы приезжали, разбирались - что вам ещё надо? Я понимаю, у вас горе, но ведь и других понимать надо...

– Где ваш сын? Я хочу с ним поговорить.

– Я же сказал: сына моего в городе нет, он - далеко. И в последний раз предупреждаю: если вы не оставите нас в покое - пеняйте на себя.

– Что, в психушку упрячете?

– В психушку не в психушку, но меры примем.

Борис вдруг издевательски осклабился прямо в лицо Вальяжному:

– А если я меры приму, а?

Тот посмотрел напряжённо, пытаясь понять. Раздражённо-брезгливо махнул рукой.

– Всё, не хочу вас больше слушать! До свидания.

– До сви-да-ни-я, - многозначительно, растягивая слова, ответил Борис.
– Вот именно: до сви-да-ни-я!

Он встал, отпихнув стул ногой, пошёл к двери, взялся за сверкающую бронзой ручку, но внезапно обернулся и, сквозь слёзы, прорычал:

– Не-на-ви-жу!

Вышел и наотмашь саданул массивной резной дверью.

* * *

Несколько дней после того визита к Вальяжному Борис ходил задумчивый, отстранённый, угрюмый сверх меры.

Как-то они сидели с Надеждой в креслах, отрешённо уставившись в булькающий и мерцающий телеящик. Молчали. Они с того дня теперь всё больше молчали, избегали встречаться взглядами, словно воздвиглась меж ними стена прозрачная, проницаемая, но вязкая, плотная. Борис вдруг встал, прошёл на кухню, пошарил по шкафам, в ящике стола. Вышел на лоджию, поискал в коробке с инструментами. Куда же он запропастился?

Наконец нашел - складной ножик-"белочку" в кожаном чехле. Снял чехольчик, попробовал пальцем лезвие. Нашарил в инструментах оселок, прикрыл плотнее дверь на кухню, принялся

шаркать. Время от времени прислушивался не идёт ли Надежда?

Лицо у него было сосредоточенным, решительным, злым.

3

Искал он долго - несколько недель.

Что сына Вальяжного, как он его крестил - Сынка, в городе не было, Борис поверил. Действительно, папаша услал его от греха подальше. Значит, пока оставались двое - Пацанчик и Мордоворот. И того и другого он видел лишь единожды, уже после, но запомнил шакалов намертво. Только вот адресов их и анкетных данных у него не имелось, да и не надо их разузнавать - светиться не стоит. Всё надо делать без шума.

Борис, выпросившись в отпуск пораньше, с утра до вечера рыскал по городу - по рынку, стадиону, пивнушкам, пляжам... Всматривался в лица парнишек и парней.

Бесполезно.

В субботний вечер он забрел в городской сад. Вечер был прекрасен, Борис мельком заметил это, пару раз глубоко вдохнул пьянящего воздуха - цвела сирень. На летней площадке раскручивались танцы. Гремели барабаны и тарелки, визжали и стонали трубы - толпа прыгала, потела.

Борис бродил вокруг танцплощадки, высматривал. Внезапно - он услышал сзади него один парнишка сказал другому:

– Глянь, мусор переодетый, что ли? Кого-то вынюхивает. Может - замочим?

Борис развернулся, вперился прямо в глаза оболтусу. Тот, худой, длинный, в варёнках и майке, заробел, забыл про жвачку, отступил за своего приятеля. Борис качнулся к ним, сжав кулаки, и вдруг узрел за их спинами Пацанчика. Тот, пьяненький, тупо лыбясь, прижимал к себе курносую размалёванную девчушку, тащил её на танцверанду. Борис чуть не кинулся к ним, но сдержался, отвернулся, отступил в тень. Два приятеля, намеревавшиеся его "замочить", наверняка приняли его за психа.

Весь вечер Борис, держась в полумраке, сторожил. Даже когда шакалёнок, всё с той же курносой своей подружкой, совершал вояж в туалет на край парка - проводил издали и туда.

Танцы кончились. Вспыхнула обширная драка. Началась беготня, засвистала милиция. Борис, следя пристально за своей парочкой, молил Бога: только б Пацанчик не встрял в драку, не загремел бы в кутузку. Но тот, видно, окончательно сомлев, покорно плёлся за своей пассией прочь.

Борис крался за ними след в след. Они свернули на пустынную улицу совсем невдалеке от дома Бориса. Девчонка что-то лепетала, хихикала. Пацанчик пьяно мычал и все тянулся к ней с поцелуями.

Глянув по сторонам, Борис завязал нижнюю часть липа тёмным шарфиком, нагнал их, хлопнул Пацанчика по плечу:

– Эй!

Тот неожиданно резво отпрыгнул, оробело кудахтнул:

– Чево ты? Чё надо?!

Борис крепко поймал его за руку, строго сказал онемевшей девчонке:

– Вот что, девушка, мне с этой oсобью поговорить надо. С глазу на глаз. Поняла?

Она вдруг сморщилась, сверкнула слезой, тоненько завыла:

– Дяденька, отпусти-и-и! Отпусти-и-и!

Борис топнул в её сторону, в руке его заиграл нож.