Всё путём!..
Шрифт:
Делать нечего, пришлось Николаю смотаться на кухню, вытряхнуть из кастрюли все что было. Где-то с миску винегрета набралось. Неплохой, в общем, стол получился. Тотчас звякнуло, булькнуло, и разошлась по стаканам свежая водка. А уж выпить и лишний раз старушку помянуть — сам бог велел. Да, собственно, внуки от дармовщинки и не отказывались.
Потом, как водится, покурили, поругали местную власть. Поговорили про будущий урожай, прикинули, сколько зерна и соломы дадут осенью на земельный пай. Получалось — хрен да маленько. Все одно, за это выпили.
— С
— Да уж решим как-нибудь, — пожал плечами Николай. — Может, и продадим. Или в городе кого найдем. Нынче дом в деревне купить — охотников много.
— Вот и ладушки, — одобрительно сказал Семенов. — Дом бы тоже полагалось, того… чтобы крепче стоял. — И щедро плеснул Николаю в стакан, да и Анатолия не обидел.
Видно, водка паленая была, а может, просто на старые дрожжи легла, но после стакана даже Николай повеселел, у Анатолия же на душе и вовсе радужно стало. Он даже принялся было рассказывать мужикам о проблемах городского ЖКХ (вычитал недавно в газете), но запутался в слове «бюджет», засмущался и решил отложить ЖКХ до следующего раза. Тотчас Белобрысый отвел сторожа в спальню и вернулся к столу. Понятно, снова выпили. А там уже дело и до главного дошло.
— Мы тут с ребятами подумали… Крепко подумали! И вот какие мысли имеем, — неспешно начал Семенов, покатывая в пальцах шарик из хлебного мякиша. Мужики подобрались и посуровели лицами, а Белобрысый даже щеку ладонью подпер, не иначе чтоб умнее всех показаться. — Я ведь, Коля, ты знаешь, всю жизнь здесь живу… твою бабушку еще с до войны помню. Сколько раз ей обувь чинил! Да и вообще…
Тут Семенов подмигнул Белобрысому, а тот и рад стараться — снова разлил (Николаю — больше всех). Пришлось и за обувь выпить.
— Ну, чинил ты… и что? — Николай помотал головой, собираясь с мыслями, потянулся к сигаретной пачке. — Ты, Петрович, дело говори.
— А дело наше простое: твоей бабушки клад найти, — этаким саморезом ввинтился в чужой разговор Белобрысый. И так это неожиданно прозвучало, что у Николая чуть окурок изо рта не выпал.
— Вы что, мужики? Мало выпили? — и рассмеялся, но как-то неубедительно. — Вы же знаете, бабка всю жизнь уборщицей проработала… У нее же пенсия… да и болела… Ну какой вам тут, на хрен, клад?
— А такой, довоенный, — продолжал буровить Белобрысый. — Вся деревня о шкатулке знает! Вот теперь сообща и поищем… Вдруг и самом деле найдем?
— Деньги нынче каждому нужны, — солидно из рек Петрович. — Я вот, к слову сказать, какой год не могу себе хорошей кожи купить…
— Ему бы только про кожу! Тут крышу крыть нечем, да и то не жалуемся, — послышались голоса. — Опять же, соломы дадут с гулькин нос, а сена и не укупишь…
— Ладно, хватит. Кончайте орать, не на сельском сходе, — Семенов хлопнул ладонью по столешнице. — Короче, Коля, мы тут немного посмотрим… пошарим слегка, да и уйдем. Ты чего?
— Как — чего? — заорал Николай. —
Вспомнилось: так же орал он когда-то, давным давно… Было дело, по пьянке задержали его на танцах в городском саду. А у Николая хорошие были часы — карманные, серебряные (бабка на восемнадцать лет подарила, вроде как от деда остались). «Сразу видно, что краденые, — сказал сержантик. — Ладно, разберемся.» И положил часы себе в китель. «Мои это часы!.. Мои!..» — кричал тогда Николай, да что толку? Один черт, не отдали. А пятнадцать суток что с часами, что без часов…
— Может, и ваш это дом, не спорю, — не стал отказываться Семенов. — Только я, Коля, вот о чем думаю: все, что в доме запрятано — селу должно принадлежать. То есть — тем, кто здесь живет. Ну, и вам… может быть. Это уж как народ решит. По справедливости надо, Коля, понял?
Семенов говорил и улыбался при этом. Вроде бы как шутит человек. Вот он, Николай, тоже любит шутить, особенно когда выпьет. Но появилась тревога, заныло под ложечкой — и не отпустило. Вот как тогда, в горсаду… А ведь времени сколько прошло!
«А водки много у мужиков… видать, паленая, вот и много, — размышлял Николай, примериваясь, как бы половчей из-за стола выбраться, да пойти, что ли, Толяна разбудить, хотя ведь один черт, не проснется. — Наливают по многу, а пьют по чуть-чуть. Почему? До ночи, что ли, сидеть здесь собираются?»
Подумал так — и ошибся: Семенов бросил хлебный шарик в тарелку и поднялся из-за стола. Неспешно подошел к печи, оглядел ее до последнего изразца цепким взглядом сапожника.
— Печь что надо… «голландка»! Не иначе как при царе еще клали, — процедил он сквозь зубы, словно бы сапожный гвоздь во рту держал. — Сюда, ежели с умом, не то что шкатулку — чемодан спрятать можно! А что, мужики, посмотрим?
— Это можно… С умом если да аккуратно, — послышались сдержанные голоса.
Нет, водка, точно, была паленой, иначе бы Николай не рассмеялся, на Семенова глядя:
— Неужели печку будешь ломать?
— А ты как думал? — снова встрял Белобрысый. И метнулся из комнаты. Минуты не прошло, как уже появился, с коротким ломиком в руке. Видать, на крыльце его, зараза, прятал.
— Ну, Петрович, командуй, откуда начнем?
— Ну-ка, дай сюда лом. Дай, кому говорю!.. — заорал Николай, но Белобрысый и бровью не повел. А Семенов лишь поморщился, и только.
Шутки кончились. А быть может, они и вовсе не начинались. Николай не успел об этом подумать, правда, и сделать тоже ничего не смог. Сидевшие рядом мужики вырваться из-за стола не дали.
— Ты — сиди! И не дергайся, — посоветовал Николаю тот, что слева. А тот, что справа, вообще советов не давал. Так вот, молча, пару раз Николаю в печень и двинул. Боль рванула из подреберья, достала до головы. Качнулась в глазах стена с фотографией Акулькиной Веры Карловны, урожденной Гельмих, и успокоился Николай. Тихо стало за пьяным столом. Да спокойно так, что даже Семенову понравилось.