Все против всех
Шрифт:
— Ох, тяжела ты шапка Мономаха — кровь за тебя потоками лить приходится, не ручьями даже. А куда деваться?!
Последнее время Иван так себя постоянно подбадривал. Из книжек знал, что правителям часто приходится проявлять жестокость, прибегая к казням и не милуя противников. Теперь сам стал понимать, почему репрессии необходимы — иначе власть не удержишь. Всегда найдутся те, кто посчитает себя намного лучшим повелителем, и если таких вовремя на голову не укоротить, то непременно жди скорой беды.
Ведь те цари, что были мягкими по характеру, за топор не хватались, то долго на русском троне не подержались. Помирали они как то быстро —
— Вот с них и начнем, по одному переберем. А потом за сторонников Шуйских возьмусь, те не менее опасны. Но делать это нужно чужими руками, свои опричники нужны с новым «Малютой»…
Глава 62
— Все, боярин, смерть твоя пришла.
Все было сказана настолько просто и буднично, что Василия Михайловича озноб пробил — он осознал, что его не просто убьют, замучают до смерти, причем так, что он даже не помыслил до сих пор о тех способах. Странно, но в такой ситуации, видя вокруг себя угрюмые морды с грязными космами давно нестриженных волос, и ощущая гнилостный запах из беззубых ртов, и тошнотворный дурман от вечно нестиранных лохмотьев, его разобрал нервный смех. И одновременно испытал отчаянную жажду жизни, мозг лихорадочно заработал, мысли заметались в голове, пока не нашли одну, как ему показалось — спасительную.
— Не надоело по лесам скитаться, православные?! Ведь убьют почем зря, или зиму не переживете, от голода сдохните. Считайте, что вам повезло — богатыми можете стать в одночасье, и все грехи ваши позабудут, сам патриарх отпущение всем даст…
Договорить он не успел, как получил сильный пинок в бок — хорошо, что нога в лапте была, не в сапоге, а так согнулся в три погибели, застонав. А тати дремучие заржали, что лошади не кормленные. И разноголосица грянула, гнусавая, злобная, ненавидящая.
— О как сказки запел, немощь бледная — врет со страха!
— А мы его на углях зажарим, пусть рассказывает дальше — ишь, богатство посулил, сам патриарх благословит?!
— Брешет, как сивый мерин — вот и охолостим его!
— Снимайте порты с боярина, враз и сотворим, отрежем ему все, не будет более рода боярского!
— И попользуем его, баб давно не было, а тут кожа гладкая, белая…
Последние предложения вызвали всеобщий смех, и с него действительно стали снимать порты, что вызвало прилив ужаса. Волосы у Василия Михайловича встали бы дыбом, просто шапка им не дала подняться, а самого пробила такая дрожь, будто в студеную порубь опустили. Князь не сомневался, что над ним проделают все кощунство, что было высказано, и понял, что нужно говорить во чтобы то не стало. Они ведь разбойники, им богатство нужно больше, чем его смерть с муками.
— Да не брешу я! Государев указ царя Иоанна Владимировича выполняю. Повелел тех, кто ему «тушинского вора» доставит, с царицей Маринкой — тысячу рублей за каждого выдаст, и всем кто из холопов и смердов, сие выполнит, то детьми боярскими станут, и каждому усадебку пожалую. А ежели боярин или князь какой самозванца и его женку поймает, то боярской шапкой
Рубец Мосальский кричал во весь голос, с надрывом, понимая, чем быстрее улестит разбойников, тем спасет свою жизнь. Не станут его холостить, призадумаются — желание разбогатеть главное разбудить, чтобы блеск злата-серебра разум затуманил. Его не перебивали, и это был хороший знак — он продолжал горячечно «обольщать»:
— Я ведь час назад «царицу» Маринку саблей полоснул прямо по наглой морде — за ними погоней гнались с боярином Бутурлиным и десятком холопов, поймали, перебили всех, а тут ляхи, с дюжину али два десятка, не больше, ежели с пахоликами посчитать. Бились мы с ними, но смяли нас — я за помощью кинулся, православные. Если туда пойдем, то ляхов всех перебьем запросто, католиков поганых! А тела царика и блудной «царицки» государю нашему отнесем, он всех наградит. И простит не только вас, но и меня — вины на мне тяжкие лежат, дело доброе сделать было нужно, вот и вбили мы «тушинского вора», и Маринку Мнишекову не пожалели!
Ох не зря он обмолвился насчет собственной вины — когда с татями дело имеешь нельзя себя праведником выставлять. Вот это и заинтересовало разбойников больше всего, они даже на ноги его поставили, встряхнули, а самый косматый и крепкий из них, видимо атаман, хмуро произнес, дыхнув на него гнилью через щель выбитых зубов.
— Обзовись, ты кто таков будешь? Какого рода будешь? Что-то морда твоя мне знакома, не из бояр московских, часом?!
— Князь я, Рубец Мосальский, Василий Михайлович! По правую руку от царя Димитрия Иоанновича был всегда. А вот этот, — мотнул головой в сторону леса, — самозванец проклятый, ликом черен, вор. Я ведь думал что царь спасся, пришел в Тушино — а мне на него и показали. Но как скажешь при всех, что не царь это, а жид, на престол державы нашей ляхами влекомый, пришлось мне тоже кланяться и признавать. А кто не похотел того делать — убивали сразу, чтобы тайну самозванца сберечь.
— Правду говоришь, княже — видал я тебя в потешном городке, что царь Димитрий Иоаннович для игрищ своих построил. Ты ведь тогда в красном атласном кафтане был, соболями отороченном.
— И на жеребце вороном, что покойный царь мне подарил, он меня за службу верную еще поместьями наградил, — Рубец Мосальский поспешил добавить фактов, видя, что отношение к нему немного подобрело. А тут нужно, как говориться, «ковать железо пока оно горячо».
— Там «Тушинский вор» со своей Маринкой лежит — поляки их закопают, не тащить же с собою. А мы выкопаем и в Дмитров принесем. Но ежели кто-то из них равен, то на поляне той костерок разведут, и в сон улягутся — тогда мы на них нападем, сонными в ножи возьмем. И честь с богатством тем обретем, и всем полное прощение обязательно будет.
Василий Михайлович посмотрел на обступивших его разбойников — те уже не гоготали как гуси, призадумались. Ему поверили, и это главное, просто боятся с ляхами связываться, те на сечу злые и сабли у них острые. Но с другой стороны никакого риска, если трупы самозванца и Маринки уже прикопали, только отрыть их — то дело недолгое и неопасное.
— Хорошо, пойдем вместе, — после долгого раздумья произнес атаман, и немного подумав, вернул ему саблю в ножнах…
Убийство царя «Дмитрия Иоанновича» 27 мая 1606 года — до сих пор все гадают, кто же он был на самом деле