Все оттенки голубого
Шрифт:
Эта земля простирается под бесчисленным количеством домов и гор, рек и морей, повсюду. И я стою на ней.
Не бойся, – сказал я себе, – пока еще весь мир остается с тобой".
– Читая этот роман, я думала о тебе, Рю. Я пыталась представить себе, что ты собираешься делать дальше. Не знаю, что стало с парнем из той книги, я ее не дочитала.
Когда ребенком я бегал и часто падал, у меня были зудящие царапины, и мне было приятно, когда их смазывали жгучей, сильно пахнущей мазью. К большим царапинам всегда что-то прилипало: земля, глина, сок трав или раздавленные насекомые, и мне нравилась боль от мази, когда она,
– Как кофе? Вкусный? Скажи что-нибудь, Рю! Что с тобой? О чем ты думаешь?
Мне казалось, что тело Лилли выковано из металла. Если с него содрать белую кожу, то, возможно, под ней окажется какой-нибудь сплав.
– Ага, вкусный, Лилли, очень вкусный, – ответил я.
Левая рука у меня онемела. Я глубоко вдохнул. На стене висел плакат с изображением маленькой девочки, которая прыгала через скакалку и порезала ногу о стекло на пустыре. Я почувствовал странный запах. Не в силах удержать горячую чашку с черной жидкостью, я уронил ее на пол.
– Что ты наделал, Рю? Что с тобой творится?
Лилли подошла ко мне с белой тряпкой в руках. Белая чашка разбилась, ее содержимое впиталось в ковер, и теперь от него поднимался пар. Жидкость стала чуть тепловатой и начала засыхать у меня между пальцами.
– Почему ты дрожишь? Что с тобой происходит?
Я прикоснулся к телу Лилли. Оно показалось мне твердым и шероховатым, как черствый хлеб. Она опустила руку мне на колено.
– Пойди и вымой ноги! Душ еще работает. Быстро вымойся!
Лицо Лилли искривилось. Она нагнулась, чтобы собрать осколки разбитой чашки, и положила их прямо на улыбающееся лицо иностранной девушки на обложке журнала. На некоторых осколках оставалось немного кофе, и она вылила его в пепельницу. От этого зашипела тлевшая там сигарета. Лилли заметила, что я поднялся. Ее лицо лоснилось от крема.
– Мне с самого начала показалось, что с тобой творится что-то странное. В чем дело? Не мешало бы тебе пойти и вымыть ноги, я не хочу, чтобы ты испачкал ковер.
Держась за диван, я поковылял в ванную. Лоб у меня был горячим, и от блуждания по комнате у меня начала кружиться голова.
– Быстро иди и вымойся! На что ты уставился? Иди и умойся!
Плитки в душевой были холодными, а свисающий смеситель напомнил мне сцену в камере смертника, которую я видел на какой-то фотографии. На стиральной машине лежало испачканное кровью белье, а рядом суетился паук, оплетая своими нитями желтые плитки на стене.
– Что ты делаешь, Рю? Возвращайся домой. Я не могу оставаться с тобой!
Прислонившись к дверной притолоке, она швырнула под душ белую тряпку, которую держала в руках. Тряпка немного пропиталась черной жидкостью. Как новорожденный младенец, впервые раскрывающий глаза, я заворожено смотрел на Лилли в белой переливающейся сорочке. Что там за пушистая штучка? А что это за вращающиеся под ней два шарика? А что это за бугорок с двумя дырочками под ним? А что это за черная дыра, окаймленная двумя листочками плоти? А что это за белая косточка внутри нее? А что это за влажный, красный и тонкий кусочек плоти?
В комнате были диван с красными цветочными узорами, серые стены, расчески с застрявшими в них рыжими волосами, розовый ковер, потолок, местами выкрашенный в кремовый цвет, со свисающими с него засохшими цветами, спускающийся с потолка электрический провод, обернутый тканью, подвешенный к проводу плафон с подрагивающей и мерцающей лампочкой, и нечто похожее на буддийскую пагоду внутри лампочки. Эта пагода вращалась с такой чудовищной скоростью, что у меня глаза заболели так, словно их обожгло. Я зажмурился и увидел десяток смеющихся лиц, отчего у меня перехватило дыхание.
– Скажи же что-нибудь! В чем дело? У тебя крыша поехала?
По лицу Лилли расплывались отблески от красной лампочки. Эти отблески расширялись и обволакивали ее, словно плавящееся стекло, потом, изгибаясь, затвердевали и превращались в пятна, заполонившие все вокруг. Лилли приблизила ко мне испещренное красными пятнами лицо и коснулась моей щеки.
– Почему ты дрожишь? Скажи что-нибудь. Я вспомнил одного человека, у которого лицо тоже было покрыто красными пятнами. Это был американский врач, который снимал комнату у моей тети в деревне.
– Рю, ты весь в мурашках, объясни, что с тобой? Скажи что-нибудь, мне страшно.
Когда я ходил получать от него месячную плату для тети, тот врач всегда показывал мне густо заросшую волосами промежность худой японки с лицом обезьянки.
– Со мной все в порядке, Лилли, все в порядке, ничего не случилось. Я просто никак не могу успокоиться. Так всегда бывает после наших вечеринок.
В комнате, украшенной копьями из Новой Гвинеи, наконечники которых были смазаны ядом, врач демонстрировал мне промежность той сильно накрашенной японки, а та при этом болтала в воздухе ногами.
– Ты что, обколотый? Верно?
Я чувствовал, как Лилли засасывает меня глазами, казалось, что она хочет меня проглотить. Ради меня врач открыл женщине рот. «У нее все зубы растворились», – сказал он по-японски и рассмеялся. Лилли принесла немного бренди.
– Ты совсем плох. Может быть, отвезти тебя в больницу?
Та женщина с широко раскрытым ртом, напоминающим дыру, завопила.
– Лилли, я не понимаю, в чем дело, может быть, если ты вколешь мне немного хилопона, я приду в себя?