Все к лучшему
Шрифт:
— Неужели правда землетрясение? — по-детски удивляется Хоуп, глядя на перекресток Восемьдесят пятой и Бродвея. Голос ее звучит естественно, и я снова ее люблю.
— Похоже на то, — подтверждает Джед.
Он включает один из местных телеканалов, а мы таращимся в окно, гадая, уж не теракт ли это. После 11 сентября мы понимаем: случиться может все что угодно. Вопли сигнализаций стихают, немногочисленные смельчаки выходят на улицу, чтобы посмотреть, в чем дело. По пятьдесят пятому передают старый фильм с Клинтом Иствудом (городским, не потрепанным, как в вестернах), спустя минуту внизу экрана появляется бегущая строка с сообщением,
— С каких это пор на Манхэттене случаются землетрясения? — говорит Хоуп таким тоном, словно намерена отправить какому-нибудь начальству письмо с жалобой на подземные толчки. — Я здесь всю жизнь живу, и никогда такого не было.
— В Ист-Сайде, может, и не было, — поддразнивает Джед, — а у нас — обычное дело. — Он никогда не упускает случая пройтись по поводу аристократического происхождения Хоуп. — Урок тебе на будущее: нечего шляться по трущобам.
Джед непринужденно подмигивает мне; сколько я ни бился, так и не сумел этому научиться. Наверно, моим лицевым мышцам недостает подвижности: у меня вечно сводит щеку, и подмигивание смахивает на судорогу, которая едва ли способна произвести на кого-то впечатление.
— Какая же ты все-таки жопа, — прямиком заявляет Хоуп, презрительно глядя на Джеда.
— Да разве ж я жопа! — с этими словами Джед встает, поворачивается к Хоуп спиной и наклоняется. — Жопа вот.
— Фу! — взвизгивает она, оборачивается ко мне и натянуто улыбается, словно хочет сказать: «Хороши твои друзья, ничего не скажешь».
Благородное происхождение не подготовило ее к парням вроде Джеда, да и меня, если уж на то пошло, и должен сказать, ради любви ко мне Хоуп великолепно приспособилась.
— Пошли спать, — говорю я, взяв ее за руку.
Джед плюхается обратно на диван, и кожаная обивка трещит под ним, как будто кто-то пукнул; а может, Джед действительно выпустил газы, это было бы вполне в его стиле. Но мы не собираемся дожидаться, чтобы это выяснить. Друг включает телевизор и бесцельно скачет по обширной пустыне ночных программ.
— Спокойной ночи, Джед, — кричу я ему с лестницы, но он и ухом не ведет, поглощенный гипнотизирующим сине-зеленым мерцанием 52-дюймового плазменного экрана — именно здесь он последние два года ищет и находит пристанище.
— «Секретные материалы», — ликует Джед. — Черт. Эту серию я уже видел.
Он просидит так до утра, глядя повторы фильмов и информационные ролики, и его шансы увидеть Чака Норриса растут с каждым часом. Потом он поспит, примет душ, закажет какой-нибудь завтрак и с новыми силами вернется к своему бездумному занятию.
Вернувшись в спальню, я решаю воспользоваться незапланированным подъемом и стащить с Хоуп пижаму, но она решительно отказывается раздеваться, хотя и не против того, что мои руки привольно блуждают у нее под рубашкой.
— Мне рано вставать, — поясняет Хоуп.
Я нежно поглаживаю ее левую грудь — жест, задуманный как соблазнительный, — провожу ладонью по соску и ниже, туда, где мягкая окружность переходит в ребра. Потом снова веду рукой вверх, стискиваю грудь, и та наполняет мою ладонь, не умещаясь в пальцах, как поднимающийся пирог. У Хоуп самое красивое тело из всех, что мне когда-либо доводилось ласкать. Длинный торс венчают две изумительно свежие груди размером с грейпфрут, а
— Ну давай, — настаиваю я. Трусы на мне едва не лопаются. — Займемся сейсмическим сексом.
— Сейсмическим? — Хоуп с недоумением смотрит на меня.
— Ага.
Я постоянно пополняю обширную классификацию видов секса, которыми стоит заняться. Вот лишь немногие из них: секс с новым партнером (основной вид, всегда забавный), секс в душе (на самом деле технически это сложнее, чем показывают в кино), дружеский секс на безрыбье (эротическая разновидность аварийного пайка), секс по пьянке (тут все понятно), секс в отеле (можно перевернуть все вверх дном, убираться все равно не придется) и утренний секс (о поцелуях с языком и речи быть не может). Во всем, что касается секса, я сущий подросток.
Но на Хоуп мои старания не производят никакого впечатления.
— У меня завтра аукцион маринистов, — говорит она и решительно убирает мою руку из-под своей пижамы.
— Ты хоть понимаешь, до чего нам повезло? — не сдаюсь я. — Мало шансов, что на Манхэттене снова случится землетрясение.
— Да уж больше, чем на то, что мы сейчас займемся сексом, — зевает Хоуп, переворачивается на спину и закрывает глаза.
— Ну давай, я быстро.
— Прости, но я хочу спать.
— А как же мои желания?
Хоуп закатывает глаза.
— Мы занимались сексом три часа назад, — отвечает она.
— Ведь правда было потрясающе?
Хоуп открывает второй глаз.
— Даже земля содрогнулась, — нежно улыбается она, причем, что редкость, без привычной иронии.
Я люблю эту ее улыбку, до чего приятно чувствовать себя ее причиной и следствием.
— Вот видишь, — настаиваю я.
Хоуп тянется ко мне и чмокает меня в губы.
— Спокойной ночи, Зак.
Ее тон не оставляет надежды на то, что она передумает. Не то что бы я считал, но, сдается мне, с тех пор как зашла речь о помолвке, мы занимаемся сексом намного реже. Я перекатываюсь на живот, напрягшийся член утыкается в простыню, и это прикосновение причиняет мне боль. Потом переворачиваюсь обратно на спину и смотрю на засыпающую Хоуп. Мне нравится, как она складывает руки под щекой, точно ребенок, притворяющийся спящим, нравится, как поджимает колени, сворачиваясь клубочком. Не так-то часто я вижу Хоуп, которая лежит спокойно, так что сейчас любуюсь ее красотой и, как всегда, удивляюсь слепому случаю, который привел этого ангела в мою постель.
— За что ты меня любишь? — не раз допытывался я у Хоуп.
— У тебя большое сердце, — ответила однажды она. — Ты всю жизнь заботишься о братьях, даже не задумываясь о том, сколько для этого нужно сил и любви. Ты уверен, что должен сам всего добиться, что ничего в жизни не дается даром, а это значит, помимо всего прочего, что ты никогда не станешь воспринимать меня как должное, — сказала она. — Все парни, которые у меня были, любили меня за мои возможности, за то, чем я стану для них, когда мы поженимся, видели во мне лишь дополнение к богатству. Ты же не строишь на меня грандиозных планов. Ты любишь меня такой, какая я есть, а это значит, что ты всегда будешь меня любить, вне зависимости от того, кем я стану.