Все исправить
Шрифт:
— Ну что? — Даниэль вдруг солнечно улыбнулся. — Убедились, коллеги?
— Более чем. Кажется, мы получили много больше, чем рассчитывали…
— Теперь у нас есть надежда.
— Что ж… Да будет так, — наклонил седую голову старик Пабло.
Согласно кивнул Даниэль. Их примеру последовали Нинне (кому, как не ей, было знать, насколько правдивы слова Дима о слабеющем барьере и грозящей всем беде) и Светлана. Но Савел не был бы Савелом, если бы промолчал:
— Кординатор Пабло, я, конечно… — Он собирался
— Я верю в тебя, Вадим. В вас с Лёшкой, — поправился он.
Папа… отбивающийся от серых… «Дим, домой!»… Димка успевает заметить, как отец падает на траву… Нет. Этого уже не будет. Не допущу.
— Мы верим тебе. Прости нас за это испытание.
Испытание?
Первый нож ткнулся в землю у ног, выбив искры из гранитной щебенки.
— Стоять.
— Нельзя!
— Кому нельзя? — Лина старательно улыбнулась, глядя в суровые детские лица. — Что, и наследнице тоже? Или мать назвала другую преемницу?
Юные фениксы переглянулись.
— И с чего бы это кому-то запрещен ход в пещеру Пламени?
— Не знаем. — Светленькая Полинка сердито нахмурилась. — Но тебе — нельзя. Приказ.
— Изложите подробно.
Лина несколько раз тренировала девчонок на общих сборах, а дисциплина у фениксов была на высоте, поэтому те среагировали моментально:
— Стоять на страже. Никого не пускать. Внутрь не входить.
— А как не пускать?
Самая младшая, Ульяна, ответила, явно кого-то цитируя:
— Всеми средствами.
Ага. А ножи-то по-прежнему на изготовку. А в ход-то пустят не задумываясь. Убить не убьют, но хоть раз да поранят. А подранком она мать не остановит.
— А если, предположим, этот «кто-то» решит сдаться?
Девочки снова переглянулись.
— Ты, что ли, сдаваться, собираешься?
— Ну, предположим.
Время уходит… Нет его. Совсем нет. Ни на какие хитрости нет.
— Не знаю… — начала Полинка.
— Пропустите меня, — попросила-потребовала Лина. — Девочки, бывает в жизни так, что выбирать надо, кому верить. Пропустите. Я должна спасти Марианну и Анжелику. Пожалуйста…
— …замечены в пособничестве и укрывательстве беглой осужденной… в нарушении приказов главы клана… установлено, что именно они, презрев законы чести, тяжело ранили Хранительницу Анну…
Марианна зарычала и рванулась в наручниках. Плевать, что ядовитые шипы! Хоть на миг освободиться, хоть ленту эту липкую с губ сорвать, хоть крикнуть, что это вранье, Анну они не трогали…
Но глава клана уже научилась кое-чему, и девушек держали не только наручники.
— А посему приговариваются голосом главы клана…
— Не приговариваются! — перебил новый голос. Злой и звонкий. — Я требую слова!
— Ты!
Темноволосая
— И тебе привет, мама. То есть, простите, госпожа Приближенная. Только не делай больше так, а то я отвечу. А подраться мы еще успеем.
Еще один нож она перехватывает у груди — кажется, он сам ложится в смуглую руку. Легко подбрасывает на ладони. И демонстративно «растворяет».
Немногочисленные фениксы не шевельнулись, но по пещере пронесся вздох-перешепот. Растворить чужой нож, присвоить его — это не просто жест. Это вызов.
Я считаю себя сильнее. Желаешь получить назад свое оружие — сначала победи.
— Я же говорила: не надо больше так.
— Взять ее!
— Как же… — Галина, ближайшая помощница Лиз, явно была в затруднении. — А поединок…
Нельзя схватить тех, кто вызывает на бой, — еще один из законов.
Лиз скрипнула зубами:
— Хорошо. Мы будем драться! Но тебе не спасти этих предательниц.
Лина нашла взглядом «предательниц» — они были обнаженными привязаны у колонн и густо перевиты веревками. Живы. У Анжелики голова в крови и глаза то и дело закрываются, но лицо цело… Марианна на вид без ран, только синяки, и по горлу, полускрытая волосами, тянется багровая полоса — след от удавки.
У Лиз явно не одна помощница. А ты полезла очертя голову, не разведав как следует. Ничего, разберемся.
— О предательстве не тебе бы говорить… мама. Где Хранительница?
Прошуршало. Сухо треснуло. Затанцевало рыжими языками и расступилось, открывая нишу под названием «Скальный приют» и лежащее в ней тело…
Анна!
Хранительница была жива — она дышала, грудь поднималась и опускалась, но кровь, как второе пламя, заливала правый бок. Посреди багрового островка торчал, как кол, знакомый нож с плоской рукоятью под янтарь. Нож Марианны. Ну конечно, подставлять — так по полной, да, мама? И как только нож раздобыла?
Она думала о ноже, о подставе, о сообщниках… о том, что после поединка она пройдет и поможет Анне — она знает, ее Пламя пропустит — лишь бы задавить, взять под контроль бушующую ярость. Ма-ма… что ж ты делаешь, ма-ма…
— Ранена, — одними губами усмехнулась Лиз. — Твоими сообщницами. Так что…
— Не смей.
Лина сказала это так, что Лиз невольно сбилась. Она еще не слышала у дочери ни такого голоса, ни такого тона — будто водопадом кипящим окатило.
— Ты — глава клана. Не смей… так.
Может, случайно, но слова «беглой изменницы» услышали все — слишком тихо было в пещере, слишком тихо…
— Не смей. Мы фениксы. Мы убиваем, но не лжем. Не предаем. Не клевещем. А судить о нас будут по тебе — по главе. Не смей нас позорить!