Все хотят

Облако пара с ароматом свежеиспечённого печенья разорвало ветром в клочья. Тася жадно затянулась в надежде-таки ощутить обещанный привкус топлёного молока. Слабенькая химическая сладость подразнила язык и вырвалась с кашлем.

Злая жизнь – ни удовольствия, ни денег. Даже погода забирает последнее, чем полезна электронная

соска – туманную завесу. Сползая с губ, она моментально тает в неспокойном воздухе. Тасе нравилось, что может спрятаться за паром хотя бы на секунду. Что эту секунду никто не видит её лица. Что до альтернатив… в шарфе жарко. А вейп 1 вкусный. Во всяком случае, был таковым с жижей «Булка». Никаких лёгких «мят» или «жвачек».

«Даже здесь – лишь бы пожрать» – по привычке подколола себя девушка, обводя взглядом университетский дворик.

Прошлогодняя трава жухла буквально на глазах. Свежая в марте не проклюнется – слишком холодно. Какая-то собака, а может, очередной охотник за «сокровищами» минувшей ночью раскопал гравий, устилающий лучи пешеходных дорожек. Теперь камешки то тут, то там мусором серели на заиндевевшем газоне. Голая земля клумб голубела льдом. Из-за формы своей они больше напоминали неухоженные могильные цветники.

На всю эту красоту – всего одна скамейка, занятая первокурсниками. По-видимому, те уже прониклись беззаботностью студенческой жизни. Разумеется, сидения будут грязными, если топтать их ногами, а тушами ломать спинку. Водрузились, как воробьи на забор. Эти самые воробьи, настоящие, с пёрышками, скакали тут же, клевали шелуху. Незнакомая компашка плевалась семечками, соревнуясь, кто дальше, и хохотала. Тася же предсказуемо предпочла уединение. Потирала плечом столб, подпирающий козырёк крыльца первого корпуса. Старательно убеждала себя, что ребята смеются не над ней.

До укола электричества в зубах прикусила дрип-тип 2 , заприметив на горизонте яркое пятно. Точёная фигура в ядовито-красном пальто приближалась стремительно. Шпильки сапог с приятным шорохом погружались в каменное крошево, но модница будто парила над землёй. Завитушки кудрей озорно прыгали у висков, обрамляя счастливое лицо. Тасе страсть как захотелось, как пишут психологи, «орально зафиксироваться» на мундштуке для успокоения. Сосать – не глаголом жечь. Маринка избавила – помахала издалека. Беседе быть.

Птичьи кормильцы синхронно проводили красавицу взглядами. Тася, не выпрямляя шеи, сделала над собой титаническое усилие – оторвалась от «соски». Саркастично пробурчала:

– Какие люди, да вовремя! Аж к третьей паре.

– Артур подвёз. Зацени, – Одногруппница покружилась на месте, демонстрируя обновки. – В Новосибе купили.

– Где?! – опешила подруга. – Ты когда успела?

– Мы! С Артуром, говорю же!

Уголок обведённых блеском губ дёрнулся. Скользящий по лбу и линии носа взгляд Марины сделался изучающим, колючим. Таким ныряет лаборант в окуляр микроскопа. Тася угадала, что сейчас будет. Заранее сложила руки на груди в защитной позе. Голос подруги стал тише:

– А ты средством моим

не пользовалась, что ли? Или это аллергия?

Та жадно вдохнула пар, медленно выдохнула.

– Не помогает мне ничего.

– Конечно, не поможет, если тебе не надо!

Тася опустила голову ещё ниже, укрывая лицо волосами хотя-бы по краям. Однажды, что называется, психанула – обесцветила на дому. Мышиный русый, конечно, в итоге всё равно взял своё, зато осталась ломкость, с сухостью на кончиках и хронической жирностью у корней. В принципе, много чего осталось с прекрасной юности – рытвины от акне, да и само акне до кучи, вкупе с высыпаниями по пышному телу то там, то сям. Если второй подбородок выражается исключительно из-за сутулости, то двадцать лишних килограммов появились от большой любви к мучному. Любви большой, да не взаимной. Одна радость – вкусная. Еда никогда не предаст и не обидит. До тех пор, пока не вырастит в цене.

Марине не понравился защитный жест Таси. Что опять пытается спрятаться – не понравилось. Не щадя маникюра своего, смахнула жиденькую прядь с изувеченной «цветением» круглой щеки.

– Перестань! – и, плотно сжав губы, очевидно смягчилась. Эта её сторона, заботливая и честная, была единственной нитью, зовущую некрасивую подругу держаться поближе к красивой. – Сама себе хуже делаешь.

– Тут можно хуже?!

– Ну! – не узнала издёвки Марина. – Волосам уход нужен, масочки. А это? Вот что на тебе опять? Ты в этом худи на субботнике по кустам шлялась.

– Не на всех хватает богатеньких Артуров, знаешь ли.

– Не язви. Хочешь остаться старой девой?

Тася хмыкнула. Отвернула голову, чувствуя, как закололо в носоглотке. «Старая дева». Да, в двадцать – уже пора. Не стоило. Не стоило ничего рассказывать Маринке о своей жизни. Она вроде и понимает, и как будто бы нет. Или ей всё равно? Сколько стоят её слова? Да и зачем вообще Марине Тася?

Возраст решает? Возраст и красота? Стало быть. Мама «в своё время» много плакала. Её предупреждали – не водись с мальчишкой! Между супругами пропасть в десять лет. Десять лет душа в душу. Затем отец сруливает к молодой, оставляя мать одну на старость лет. Или ещё образец – старшая сестра. Откопала, чёрт знает, где, благоверного – трутня-полудохлика, бытового инвалида. Зато ему хватало сил любить постороннюю на не его кровати, не в его квартире. Сестра поймала на измене… и осталась с ним. Лишь бы были «штаны».

У Таси, тогда ещё подростка, мир с ног на голову перевернулся. Если у таких женщин, на лицо приятных, и по характеру хороших, вот такое, то кто светит ей? Уж лучше никто. Никогда. Непрошенный страшный вывод нагрянул бессонной ночью совершенно нечаянно и катком подмял под себя. С той поры худышка-замухрышка, к прочей радости, попёрла в ширину. Сколиоз запряг в довесок.

Дерматологи сто советов надавали. Всё пройдёт, ты только роди! Только сладкого не ешь. Только в лес сосновый на ПМЖ укати. Жизнь половую начни.

«И масочки, – напоминала себе Тася. – Горели бы в аду эти масочки! Вместе лекарствами для нищих».

То даже глубоко философично: жить без масок, без макияжа и украшений, являя свою истинную гнилую личину. По Достоевскому повестка. Один чёрт, в свободные вечера только книжками баловаться остаётся.

Холодный ветер подсобил – высушил невыплаканные слёзы, высосал из белков красноту. Последняя затяжка показалась горькой. Хоть на асфальт швыряй паровую шайтан-машину, на потеху гогочущим первашам. Но Тася сдержалась.