Всё хоккей
Шрифт:
Это был наш последний вечер перед поездкой в Стокгольм. Снег прямо валил на наши головы. Метель сбивала с ног. Я приподнял воротник алькиной фуфайки и потуже завязал старенький махеровый шарф на ее шее.
— Знаешь, Алька, я женюсь на тебе, — мои слова перехватил ветер и унес в неизвестную даль вместе со снегом.
— Что-что? — закричала Алька, сделав вид, что не услышала.
— А вот так! Возьму и женюсь! — еще громче закричал я. И в ответ загудел ветер.
— Не слышу, хоккеист! — в ответ закричала Алька, вновь притворившись,
— Вот женюсь и все! — уже орал во все горло я. — Вернусь и женюсь!
— А я не слышу! — смеялась мне в лицо Алька, придерживая шапку-ушанку двумя руками.
Я безжалостно содрал шапку с ее головы, бросил в сугроб. Золотистые волосы девушки рассыпались по меховому воротнику. Я осторожно приподнял один локон над ухом и еле слышно зашептал прямо в ухо.
— Выйдешь за меня замуж, Алька?
— Ты бросаешь слова на ветер, хоккеист.
Ветер и впрямь разошелся не на шутку. Мы еле держались на ногах.
Я схватил Альку в охапку, и мы укрылись в подъезде.
— Здесь нет ветра, Алька. Ты выйдешь за меня замуж?
— А ты вернешься ко мне, хоккеист?
— Хоккеисты слов на ветер не бросают. Я не просто вернусь, я завалю тебя кучей подарков. Что тебе привезти, Алька?
— Не будь смешным, хоккеист. Чего здесь нет, что есть в Стокгольме? И снег есть, и метель, и елки растут, и даже одна продавщица продает абхазские мандарины на углу, слыхал? Ну, разве что нет краски «Гарнье-Стокгольм». А может ее и вовсе нет?
— В ней ты уж точно не нуждаешься, — я намотал золотистую прядь волос Альки на свой палец. И поцеловал ее. Я собирался сказать, что привезу свою победу, но вспомнил, что победу накануне уже пообещал маме. — В таком случае я привезу тебе свое слово.
— Ты думаешь, из этого слова что-нибудь может получиться? Хоккеист и торговка?
— Ты ошибаешься, Алька, где ты здесь видишь торговок? Хоккеист и его… Его… — слово «жена» почему-то у меня застряло в горле.
— Возвращайся, хоккеист, — Алька нежно поцеловала меня в губы и, слегка оттолкнув от себя, бросилась к своей квартире. Я ее не держал. Слова не мог унести ветер, даже такой сильный, как сегодня. Ведь хоккеисты слов на ветер не бросают.
Альку я тут же забыл, едва ступив одной ногой на мостовую Стокгольма. Знаменитая городская ратуша на острове Кунгсхольмен, где ежегодно устраивается банкет и бал в честь нобелевских лауреатов и где я раскупорил самую дорогую бутылку шампанского от Pernod Ricard за «штуку» евро, Королевский дворец и Опера, сад скульптур Карла Миллеса, где я фотографировался у каждой скульптуры, каждый раз немного изменяя свой гардероб… А сам матч! Мой оглушительный успех — «хет-трик»! Фуршеты, поклонницы и поздравления… Все это притупило память о чувствах. Все теперь работало исключительно на имидж. Это было просто необходимо для тех интервью, которые я раздавал направо и налево.
Маме я звонил каждый вечер и взахлеб рассказывал о своих победах. А по возвращении, утонув в цветах, автографах и воздушных поцелуях длинноногих дорогостоящих девиц, я и вовсе устыдился своего недавнего прошлого. Мне оно казалось каким-то новогодним наваждением в пелене
А по приезде мы собирались шумно отметить нашу победу в ресторане.
— Так и быть, можешь пригласить свою даму, — хлопнул меня по плечу Санька Шмырев. — Чего ты ее скрываешь? И так всем известно, что ты влюблен по уши.
Я в ответ хлопнул его гораздо сильнее.
— Ты о чем, дружище? По уши влюбляются только в детстве. В Стокгольме мое детство закончилось. Знаешь, на чужбине с ним как-то легче прощается.
Не хватало притащить на такое солидное мероприятие такую несолидную Альку, просто девчонку с улицы, где торгуют некачественными фруктами.
Мы шумно и дорого отметили нашу победу. Из девушек была только подруга нашего капитана Лехи Ветрякова. Красавица, сошедшая прямо с обложки модного глянцевого журнала. В прямом смысле сошедшая, потому что Леха держал этот журнал у самого сердца. Длинноногая блондинка в супероткрытом блестящем платье с полуоткрытым пухлым ротиком преданно смотрела на Леху и ни разу за вечер не проронила ни слова. Поэтому никто так и не узнал: а умеет ли она вообще мыслить и разговаривать? Но это никому было и не интересно. Ее красота могла оправдать любые, самые глупые мысли и слова. И я дал себе слово, что моей девушкой станет непременно такая же. И ее фото обязательно будет красоваться на глянцевой обложке вместе с моим. (Мои прогнозы очень скоро сбылись. Фортуна всегда играла на моей стороне. А я как всегда играл роль нападающего).
В конце шумного застолья к нам подошел официант с огромной корзиной абхазских мандаринов и слегка поклонился.
— Просили передать вашему столику. Так сказать, от чистого сердца.
Мои скулы напряглись, я почувствовал, как лицо покрывается красными пятнами. Удивленный Шмырев попытался перехватить мой взгляд, но ему не удалось. Я смотрел в одну точку на столе.
— И у кого такое чистое сердце? — хохотнул Леха.
Официант пожал плечами.
— Я толком не понял. Вроде бы какой-то грузчик передал, наверное, поклонник вашей команды.
— Ну! Если уже грузчики нам поклоняются, значит, ребятки, наша победа вонзилась в самое сердце народа! Значит мы и впрямь победители! Так выпьем за нас, самых из самых! — Леха высоко поднял бокал.
Санька Шмырев недоуменно вертел в руках ярко желтый мандарин, понюхал его и почему-то недоуменно посмотрел на меня. Но сейчас мой взгляд, уже спокойный и равнодушный, ничего ему не сказал.
Каждый раз я объезжал за два квартала улицу, на которой мог встретить Альку. Но однажды таксист притормозил прямо напротив лотка, где она торговала мандаринами.