Всё хоккей
Шрифт:
Утром как по будильнику я проснулся от привычного звонка в дверь. Взял рекламную газету, тут же, не глядя, бросил ее в мусорное ведро. И эта бессмысленность ранних пробуждений, и этот невидимый старик с собакой по-прежнему раздражали. Но я привык к своему раздражению. Это было частью моего утра, моей жизни. Как и привык к голубям за окном, утреннему кофе, сигарете и омлету с колбасой, который искусно готовила Надежда Андреевна.
Правда, сегодня он слегка подгорел, потому что Смирнова непривычно
— Куда вы? — спросила Надежда Андреевна, и в ее голосе я уловил страх.
— Попробую поискать этого парня, автогонщика. Конечно, сомневаюсь, чтобы он что-либо прояснил, но как знать…
— А я думала, мы с вами съездим на дачу, там уже все закончили, даже беседку сделали.
— Съездим, Надежда Андреевна, обязательно съездим, — я ободряюще улыбнулся. — Еще тысячу раз съездим. Просто нужно решить дела.
— Это мои дела, — отрезала Смирнова.
— Нет, Надежда Андреевна, это и мои дела.
Я прикрыл за собой дверь. У меня закралось предчувствие, что совсем скоро это станет лишь моим личным делом. Как-то в один миг меня вдруг перестала мучить совесть перед Смирновой за то, что я отнял у нее мужа. Перед человеком, отказывающимся от памяти, чувство вины пропадает. Но это не означает, что вина исчезает совсем. Она существует независимо от моего желания или воли. Она материализована в пространстве и может умереть только со мной. Даже, если я ее тысячами изощренных способов сумею загладить. И даже если ее, по логике уголовного закона, нет совсем.
Разыскать Матюхина оказалось проще, чем можно было ожидать. Правда, для этого мне пришлось заглянуть в общество автогонщиков, представившись вновь журналистом, но уже из спортивной газеты. Лысоватый очкарик в хорошем костюме не вызвал подозрения, и хорошенькая белокурая секретарша в приемной даже не заглянула в список. А мило мне улыбнулась, скорее не мне, а куда-то вдаль, видимо, при этом представляя лицо Витьки. И мечтательно протянула.
— Матюхин известный парень! Шебутной очень! А так мог бы большую карьеру в спорте сделать. Но не захотел. Очень уж любит на рожон лезть. Странно, что вы про него решили написать. Хотя… Возможно вы и правы. Положительный герой сегодня неинтересен.
— А он герой отрицательный?
Секретарша наморщила узенький лобик, словно мой вопрос поставил ее в тупик. Но тут же нашлась с ответом.
— Скорее, он просто герой. Если хотите, герой скандалов, — она печально вздохнула, видимо, вспомнив свои встречи с Матюхиным. — Не люблю скандалистов (видимо, из встреч с Матюхиным ничего не получилось).
— Вот и не верю! — я шутливо погрозил ей пальцем. — Какая девушка не любит скандалы, и какой парень не любит быстрой езды?
— Ну, тогда вам действительно по душу Матюхина. Он обожает и быструю езду, и скандалисток, — и она протянула адрес автосервиса,
Этот парень оказался точь в точь, каким я его представлял в своем воображении. Невысокого роста, крепкого сложения, с бандитской скуластой рожей. Как и положено, для полного завершения образа, под глазом виднелся свежий синяк. Но это ничуть не лишало его обаяния.
Он сидел на корточках, ко мне спиной, и копался в моторе «Жигулей».
— За тачкой явился? — не оборачиваясь, спросил он низким хрипловатым голосом.
— Да нет, по твою душу, — я мгновенно сообразил, что с ним не стоит играть в игры про журналистов. А лучше поскорее перейти к делу.
— А к чему тебе моя душонка понадобилась? — он медленно поднялся с корточек и повернулся ко мне лицом. — Уж не для покупки ли? Много тут охотников купить мою душу, да не получится, во!
Он бесцеремонно показал фигу.
— У меня на лбу написано — «Не продается!».
— И под глазом у тебя тоже это написано.
Он машинально притронулся грязной ладонью к синяку. Тот почернел еще больше.
— Говори — чего надо, очкарик! А то засвистишь пулей! А если опять бабки начнешь мне пихать за сбавку скоростей, то знаешь, с какой скоростью с этими бабками я тебя вышибу!
Я вдруг вспомнил, сколько мне денег предлагали за сомнительные сделки на хоккейной площадке, и я спокойно, без всякого зазрения совести на это шел. Да, еще полгода назад мы бы с Матюхиным вряд ли нашли общий язык. Но теперь, похоже, у меня был шанс. Я уже играл на его стороне.
— В этом я не сомневаюсь. Поэтому сразу скажу. Вернее спрошу. О девушке твоей… Жене.
В один миг Матюхин как-то поник, сгорбился, стал меньше ростом, вся его бравада улетучилась. И он тщательно стал вытирать мокрой тряпкой руку, словно поскорее хотел ее отмыть.
— Женя, — тихо повторил он. — При чем тут Женя? Я не понимаю. Жени больше нет. И не будет. Никогда не будет.
Он говорил медленно, нараспев, так, словно каждое слово давалось ему с невыносимой болью.
— Я знаю, — в унисон ему тихо ответил я.
Реакция Матюхина была непредсказуема. Он вдруг побагровел, сжал кулачищи и бросился на меня. Но я еще умел отражать удары. И только когда он мне въехал по колену, я вскрикнул от страшной боли, и опустился наземь.
— А говорили, что играешь честно.
— Ты чего, чего! — он подскочил и помог подняться. Когда я, хромая, сделал пару шагов, он все понял.
— Ты это, очкарик, прости меня! Я же и понятия не имел, что ты подстрелянный. Я и впрямь честно играю. И чтобы в больное или запрещенное место. Да ни в жизнь!
— Вот и хорошо, — я, опершись о трость, сделал еще пару шагов, чтобы убедиться, что с ногой все в относительном порядке. А заодно окончательно воззвать к совести Матюхина. — Вот и замечательно. Значит, у нас получится честный разговор.