Все это очень странно

Линк Келли

Он продолжает идти вдоль берега. Потом поворачивает, спускается по песчаной дюне, по длинному склону холма. Собирается сделать круг и вернуться обратно. Хочет незаметно подкрасться к отелю, если удастся, — хотя как можно незаметно подкрасться к тому, что все время пытается незаметно подкрасться к тебе? Вскоре, уже довольно далеко от воды, он натыкается на потухший костер — круг из гладких полупрозрачных камней, в котором лежат обгорелые деревянные обломки, видимо, прибитые когда-то к берегу. Земля истоптана, будто вокруг костра стояли люди и чего-то ждали, переминались с ноги на ногу. На вертеле

осталось что-то ободранное, размером с кота. Мертвец особенно не присматривается.

Он обходит вокруг костра. Вот следы, показывающие, куда ушли люди, которые жарили кота. Сбиться практически невозможно. Они уходили все вместе, спешно взбираясь на дюну, босые и явно грузные — носки подошв глубоко погружались в песок, а пятки едва касались его. Отпечатки направлены в сторону отеля. Мертвец идет по ним и видит поодаль одинокую линию своих собственных следов, которая тянется вдоль берега и спускается к костру. Труппа людей шла по верху холма тоже вдоль берега, параллельно его маршруту, но он никого не заметил. Обратно они шагали спокойнее — отпечатки на песке стали ровнее.

Вон там начинаются его собственные следы. Рядом с почтовым ящиком, где он вышел из отеля. Но самого отеля там уже нет. Он переместился немного в сторону, и отпечатки других ведут туда. Мертвец возвращается в отель — пол на первом этаже весь в песке, телевизор включен. Приемная стойка тоже как будто немного ожила. Но никого нет, хотя он заглянул в каждую комнату. Мертвец смотрит с веранды на берег, на дюны, представляя, что вдалеке стоят люди и машут ему. Вот-вот снова выпадет небо.

Дорогая… Араминта? Кики?

Лолита? Звук все время получается не тот, правда? Сьюки? Людмила? Уинифред?

Мне снова приснился тот не-сон о вечеринке на факультете. И она опять там была, только на этот раз ты узнала ее, а я все пытался вспомнить, как ее зовут, вспомнить, кто из них она. Вон та высокая блондинка с аппетитной задницей или другая блондинка, маленькая, коротко стриженная, у которой все время приоткрыт рот, будто она постоянно улыбается? У нее был такой вид, будто она знает что-то важное для меня, но и ты тоже так выглядела. Забавно, да? Я так долго скрывал от тебя, кто она, а теперь сам не могу вспомнить. Но ты все равно знала с самого начала, даже если думала, что не знаешь. Я почти уверен — когда ты спрашивала меня, ты спрашивала именно об этой маленькой блондинке.

Вспоминаю, какой ты была, когда мы с тобой в первый раз переспали. Я целомудренно поцеловал тебя в щеку у дома твоей матери, ты пошла к двери, но обернулась и посмотрела на меня. На меня никто никогда так не смотрел. Никаких слов было не нужно. Я подождал, пока твоя мать погасит свет внизу, перебрался через ограду и полез на большой сикомор рядом с твоим окном. Ты выглянула оттуда, глядя, как я карабкаюсь, и сняла блузку. Я чуть не свалился с дерева. Потом ты сняла джинсы, и на трусиках у тебя был вышит день недели… Холидэй?.. их ты тоже сняла. Кудри у тебя были окрашены в рыжий с красными прядками, но волосы на лобке оказались черными и мягкими на ощупь.

Мы легли на кровать, и когда я попал, ты снова посмотрела на меня тем взглядом. Это не было недовольство, но что-то очень похожее на него, будто ты ждала чего-то другого или хотела немедленно чего-то

добиться. А потом улыбнулась, вздохнула и как-то выгнулась подо мной. Как-то плавно и сильно подалась вверх, будто собиралась взлететь прямо с кровати, увлекая с собой меня, и я чуть не сделал тебе ребенка — в первый же раз! Мы никогда не умели как следует предохраняться, да, Элиан? Розмэри? А потом твоя мать во дворе, прямо под сикомором, по которому я влез в окно, закричала: «Сикомор! Сикомор!»

Я решил, что она видела, как я к тебе карабкаюсь. Выглянул в окно и увидел ее прямо внизу, она стояла, уперев руки в бока. Первое, что я заметил — ее груди, выпирающие из ночнушки, крупные и выпуклые в лунном свете, почти такой же красивой формы, как твои, только больше. Странно, подумалось мне, неужели я из тех, кто способен влюбиться в девушку — глубоко, по-настоящему влюбиться, я уже знал, что это навсегда, — и в то же время обращать внимание на груди почти уже пожилой женщины. На груди твоей матери. Это была вторая мысль. Третья — что твоя мать не смотрит на меня. «Сикомор!» — крикнула она еще раз, судя по всему, в бешенстве.

Ладно, подумал я, наверно, сумасшедшая. Оказалось, есть еще кое-что, о чем я не подумал, кое-что насчет имен. Я не сразу понял. И до сих пор сомневаюсь, чего именно я не понял… Айна? Джуэл? Кейтлин? но, по крайней мере, я хочу понять. Ведь я пока здесь, правда?

Жаль, что тебя здесь нет.

Ты знаешь кто.

Немного позже мертвец спускается к почтовому ящику. Вода сегодня совсем не похожа на воду. На поверхности бархатистый ворс, будто шерсть. Волны принимают странные, почти узнаваемые формы.

Море по-прежнему боится его и ненавидит, ненавидит, ненавидит. Оно всегда его ненавидело, всегда. «Трусишка-котишка, трусишка-котишка», — дразнится мертвец.

Когда он возвращается в отель, там сидят лули. Сидят и смотрят телевизор в фойе. Они гораздо больше, чем были в детстве.

Дорогая Синди, Синтия, Сенфенилла,

теперь здесь живет вместе со мной целая группа людей. То ли я попал в их место — если это место принадлежит им, — то ли сам принес их сюда, как багаж. Возможно, и то и другое отчасти правда. Это люди… то есть один человек, которого я знал в детстве. Наверно, какое-то время они исподтишка наблюдали за мной — они застенчивые. Неразговорчивые существа.

Трудно представиться, если забыл свое собственное имя. Когда я увидел их, я был поражен. Сел прямо на пол в фойе. Ноги стали как вода. Накатила эмоциональная волна, такой силы, что я даже не понял, что это. Это могло быть огорчение. Или облегчение. Но скорее всего — узнавание. Они подошли и встали вокруг меня, глядя сверху вниз. «Я вас знаю, — сказал я, — вы лули».

Они кивнули. Некоторые заулыбались. Такие бледные, такие опухшие! Когда улыбаются, глаза совсем исчезают. Но босые ступни у них маленькие и мягкие, прямо детские. «А ты мертвец», — сказал один из них. Тонкий мелодичный голосок. Мы начали разговаривать. Половина из того, что они говорят, полная бессмыслица. Они не знают, как я сюда попал. Они не помнят Лули Беллоуз. И смерти тоже не помнят. Сперва они боялись меня — пугливые, но любопытные.