Все друзья делают это
Шрифт:
Глаза Филиппа оставили брата в покое, взгляд переместился на меня и произвел тщательный и дотошный осмотр за то время, которое девица потратила на заявления о том, как она рада и счастлива. А потом он удивил не только меня, но и успевшего заскучать Никиту.
– Аня… – В бархатном голосе Филиппа не было удивления или вопроса, только уверенность, пришедшая через какое-то узнавание. Не успела я размечтаться, что это наша первая встреча врезалась ему в память, как он кивнул и уже уверенно повторил: – Та самая Аня, подруга
Понятно.
Рыжую кудрявую девочку, которая вышла к нему на сцену, он не запомнил. Он был уверен, что видит меня впервые.
– Подруга! – фыркнул Никита, перекрыв мой разочарованный вздох. – У нас все гораздо серьезней.
– Вижу, – Филипп окинул меня долгим взглядом и подарил скупую улыбку. – Прости, я был уверен, что узнаю тебя по волосам цвета топленого молока и меда, но…
– Это кто же так поэтично выразился? – немного ревниво вопросила Альбина и окинула меня критическим взглядом. – Хм, поменять волосы цвета меда и топленого молока на махагон сельский, обыкновенный?!
В ее взгляде было столько презрения, что я сама удивилась, когда стала оправдываться:
– У меня раньше были обычные русые волосы!
Схватилась за пальцы Никиты, чувствуя, что готова взорваться – от разочарования в себе и невозможности сказать то, что хочется.
– Неужели? – Филипп бросил взгляд за мою спину. – Другим иногда виднее.
– Кому, например?! – разозлилась, не смогла сдержаться, заметив, как Альбина смотрит на меня и покусывает ухо парня. – Ты ведь меня никогда в другом цвете не видел!
Я бы хотела, чтобы увидел. Мелькнула мысль, что, если бы я была со светлыми волосами, со своим натуральным цветом волос, он бы не смотрел на меня, как на предмет старой мебели. Но потом мелькнула вторая мысль: какая разница? Дело не в цвете волос, а во мне.
Ему нравятся рыжие, и я вижу тому доказательство. Ему не понравилась конкретно я.
Не была ему интересна сама по себе.
Не была ему интересна даже как подруга младшего брата.
Не зацепила, не затронула, не запомнилась – так бывает. Да и зачем ему я? У него есть рыжая с красными ногтями, есть первокурсницы, которые падают от его обаяния.
А я держалась.
Благодаря Никите не сдавалась и не показывала, как мне плохо. Другим не показывала. А мой друг чувствовал сам: неспешно поглаживал мои пальцы, выводил круги на запястьях, дул в разгоряченное ухо.
– Не видел, – согласился Филипп, когда я уже потеряла нить разговора, забыла, плавая в своих мыслях.
А потом он вдруг улыбнулся мне. Так искренне и по-настоящему, что я поняла: возможный дальтонизм лучшего друга – не та проблема, на которой стоит заострять серьезно внимание. С этим живут спокойно и счастливо. В то время как мой покой утрачен окончательно и бесповоротно.
И буду ли я счастлива, уже зависит не от меня. Не только от меня – так будет точнее. Еще и
Так легко.
И прочь от гостей.
Прочь от брата, которого он не видел два месяца.
Но самое главное – прочь от меня.
Я видела, прочитала по ее взгляду, когда она проходила мимо – она догадалась, поняла, она только потому и уводила Филиппа. Она готова была подарить ему быстрый секс, опасаясь, что его заинтересует нечто большее, нечто более значимое, и не с ней.
Она ревновала, да.
Но ее чувства не были сравнимы с тем, что ощутила я, когда Филипп, по-приятельски подмигнув мне, поддался ее уговорам и неспешно удалился из комнаты. Я долго смотрела на дверь и ждала, что Филипп поймет, что вот сейчас он одумается и вернется, что он что-то такое почувствует…
Не почувствовал.
А вернулся лишь спустя полчаса – взъерошенный, немного шальной, без рубашки и со следами коготков на груди.
Стоило представить, что он проделывал с рыжей, как меня затошнило. Он не мог. Когда я здесь, он не мог…
И тем не менее, я видела свидетельства того, что он это сделал.
Была ли это измена? Нет. Всего лишь удар по самолюбию и странным чувствам девушки, которую он не знает.
Жизнь.
Такая, как есть.
– Уходим, – заметив мое состояние, Никита схватил меня за руку и стал выводить из комнаты, наполненной музыкой, гостями, смехом, а теперь и запахом похоти.
В дверях он обернулся, но, не задерживаясь, прошел дальше. Я тоже бросила взгляд назад и зависла на долю секунды, встретившись глазами с Филиппом. Готова поклясться: он смотрел на меня как угодно, только не равнодушно. А потом обнял подошедшую к нему девушку и отвернулся.
Загораживаясь.
Отталкивая меня.
Я перешагнула через порог, но вопреки тому, что духота и люди остались позади, почувствовала сильную дурноту.
– Тошнит, – пожаловалась Никите.
Он стал моим проводником в этом доме. Провел по петле коридора, открывая одну дверь за другой, нашел ванную комнату и позволил остаться одной.
– Только отойди от двери, – попросила его.
Обещание в глазах увидела до того, как закрылась дверь и я свернулась калачиком над дорогущим фаянсом. Меня выкручивало, выжимало, выворачивало наизнанку с такой силой, что на глаза навернулись слезы. А когда стало легче и я смогла просто сесть, поняла, что плачу.
Плачу не потому, что плохо физически. А потому, что раздавлена морально. Зря я пришла. Зря стояла безмолвной куклой.
Рыжая…
Увела его от меня.
А он и поддался.