Все цвета любви
Шрифт:
— Зачем скрывать? — поинтересовался Ник, довольно быстро сообразив, что ее гложет.
В голосе любовника слышалось раздражение. Как же объяснить Нику, что она не может бросить Диего? Со времени приезда Фриды в Нью-Йорк эластичная нить между супругами натянулась как струна. Диего писал письма, полные любви, нежности и страсти, умоляя жену вернуться в Мексику. Он прикладывал фотографии обезьянок и собак Фриды и даже отправлял ей деньги: «Чтобы ты себе ни в чем не отказывала». Она отвечала, что теперь совершенно иначе смотрит на его интрижки и бесконечно меняющихся ассистенток: «Я люблю тебя больше жизни, и ты тоже привязан ко мне,
Фрида отложила карандаш и перечитала послание. Ей было нелегко написать эти слова. Потребовались многочасовые разговоры с Анитой, чтобы решить, стоит ли расставаться с Диего или надо вернуться к нему. А если вернуться, то на каких условиях? Фрида с горечью осознала, что никогда не сможет уйти от Диего, и ту боль, которую он ей причинил, она испытает еще не раз. Раны будут заживать медленно и никогда окончательно не затянутся. Но она верила, что выдержит. Она будет любить Диего, но по-другому, не так, как прежде. Когда Фрида впервые смогла выговориться, у нее словно камень с души упал. Она вдруг ясно поняла, что делать дальше. Она еще побудет в Нью-Йорке, а потом вернется в Мексику и воссоединится с Диего. Потому что она любит его, пусть не такой романтичной любовью, как в начале отношений, но более зрелой.
Нику она ничего не сказала. Ей не хотелось знать, действительно ли он не понимает ее чувств или притворяется. Сейчас они были вместе, они были счастливы, а остальное не имело значения. Фрида наслаждалась каждым мгновением, проведенным с Мюреем. В постели с Ником все было настолько иначе, что иногда Фриде даже не верилось. Однажды, обхватив его голову руками, она подумала, что совершенно счастлива. Ник дал возлюбленной то, в чем она так нуждалась: плечо, на котором можно выплакаться, нежность и страсть.
— Если ты так любишь Диего, как уверяешь, зачем же изменять ему? — недоумевала Люсьенн. Подруги сидели за одним из грязноватых столиков в «Деликатесах Каца» в Нижнем Ист-Сайде. С тех пор как Фрида впервые попробовала здешний сэндвич с пастромой, ее сердце было покорено. Она впилась зубами в белую булку с мясом и принялась жевать. Соленый огурчик делал вкус сэндвича просто идеальным. Персонал за прилавком закусочной уже знал художницу и обслуживал ее с подчеркнутой галантностью.
— За такой сэндвич можно умереть! — простонала Фрида с набитым ртом. — Почему я не пробовала его раньше? Единственная по-настоящему вкусная еда во всех США.
Люсьенн засмеялась и отпила глоток вина.
— Серьезно, Фрида. Я по-прежнему тебя не понимаю. Ты чуть не умерла от горя, когда Диего и твоя сестра… ты понимаешь, о чем я. А теперь сама завела любовника, и это не просто безобидный флирт. Объясни.
— Только не подумай, что Ник — моя первая интрижка.
— Да это вообще не интрижка, — возразила Люсьенн.
— Ты права. Я просто хотела сказать, что у меня и раньше случались легкие романы. Но до серьезных отношений не доходило. С Ником все по-другому. Если бы мое сердце не было занято Диего, — она отложила сэндвич и поднесла руку с кольцом к сердцу, — я бы осталась с Ником. Я люблю его. Но Диего люблю еще больше. — Она снова взялась за сэндвич, но рука остановилась на полпути ко рту. — Надо смириться с тем, что мы с Диего не можем любить друг друга на равных. Один из нас всегда обречен терпеть поражения. За последнее время я это поняла. Теперь давай поговорим о чем-нибудь другом. Не хочу портить впечатление от пастромы.
На следующее утро Фрида проснулась
На мгновение Фрида затосковала по мексиканскому климату. Как все-таки здорово, когда можно просто выйти на улицу и понежиться на солнышке! «Я здесь уже пять долгих месяцев, — подумала она, — не пора ли домой?»
Осторожно, чтобы не разбудить Ника, она повернулась, чтобы посмотреть на любовника, и осторожно погладила кончиками пальцев его закрытые глаза, которые всегда смотрели на нее с такой любовью. Мюрей был очаровательным и чувствительным, нежным и внимательным любовником. Еще он отличался умом и талантом, и Фрида искренне восхищалась его фотографиями. Им было весело вдвоем; Ник ее понимал. Он носил возлюбленную на руках и уже дважды просил выйти за него замуж. У него был только один недостаток: он не был Диего.
Фрида шумно вздохнула и замерла, подумав, что разбудила Ника. Но нет, он спал, и художница пристроила голову у него на плече, чтобы еще немного вздремнуть. Но сон не шел. «Почему я цепляюсь за человека, который причинил мне столько боли? — думала она. — Почему не могу просто остаться с Ником? Может, стоит хотя бы попробовать?»
Внезапно перед глазами у нее возник образ: она в белом платье и короткой кофточке на синем фоне. Но в груди зияет большая дыра, а кровоточащее сердце лежит у ее ног. На картине Фрида плачет, по щекам катятся крупные слезы. Но это уже не та наивная девчонка, что прежде. Это по-житейски мудрая, опытная тридцатилетняя женщина, которая, вопреки всему, сама распоряжается своей жизнью. Женщина, которая способна пленять сердца даже без прически и украшений.
И в этот момент Фрида поняла, что готова вернуться в Мексику. Теперь ей хватит сил, чтобы снова связать свою судьбу с Диего, но на этот раз не потерять себя.
С такими чувствами художница и отправилась домой в декабре 1935 года, хотя Ник умолял ее остаться. Мюрей не стал спрашивать, едет ли она к Диего: он уже знал ответ.
— Мы еще встретимся, — пообещала ему на перроне Фрида. Проводник уже попросил ее подняться в вагон, где в купе ждали два чемодана, до отказа набитых подарками. — Я буду писать тебе письма. Много-много писем, и каждое скреплю поцелуем. Вот увидишь. — Она в последний раз сжала руку возлюбленного и прошла в вагон.
Поезд еще не выехал за пределы Нью-Йорка, а Фрида уже заскучала по Нику. Будь он сейчас рядом, она положила бы голову ему на плечо, и они завели бы тихий разговор. Но в то же время она не могла дождаться, когда бросится в объятия Диего. Фриду грызла совесть. Разве она не поступила так же, как он, разве не изменила ему? Изменила, да. Но, в отличие от самого Диего, она не предавала его доверие. К тому же моногамия — это буржуазная условность, он сам так говорил. Вспомнив об этом, Фрида усмехнулась. Марксистские лозунги сейчас волновали ее меньше всего. Она будет скучать по своему любовнику, ведь он дал ей то, чего она не нашла и, скорее всего, никогда не найдет у Диего. И Фриду пугало, что она больше не почувствует на себе нежные руки Ника, которые разжигали в ее теле пламя страсти.