Все, что блестит

Ховард Линда

— Джессика, — хрипло позвал он.

Она судорожно сглотнула. После одного быстрого взгляда она поняла, что дьявол, который мучил её в кошмарах, был Николас, дьявол имел те же смуглые, строгие и властные черты лица. Она вспомнила, как он склонился над ней в ту ночь, первую брачную ночь, и вздрогнула.

— Ты…ты выглядишь ужасно, — сумела прошептать она. — Ты должен поспать. Maman и доктор сказали, что ты почти не спал.

— Посмотри на меня, — прозвучал его срывающийся голос.

Она не могла. Она не хотела видеть его, у него было лицо дьявола из её кошмаров, а она всё ещё находилась между реальностью и миром сновидений.

—

Бог мой, Джессика, посмотри на меня!

— Я не могу, — задыхаясь, произнесла она. — Уходи, Николас. Поспи немного, со мной всё будет хорошо. Я… я просто пока не могу говорить с тобой.

Она чувствовала, что он стоит рядом, желая, чтобы она посмотрела на него, но она лишь снова закрыла глаза из-за едких обжигающих слёз, и он вышел из палаты с приглушённым восклицанием.

Прошло два дня, прежде чем он снова навестил её, и Джессика была благодарна за передышку. Мадам Константинос осторожно объяснила, что Николас спал, и Джессика поверила. Он выглядел полностью измученным. По словам его матери, он проспал тридцать шесть часов, а когда она с удовлетворением в голосе сообщила, что Нико, наконец, проснулся, Джессика собралась с духом. Она понимала, что он вернётся, как и то, что на этот раз она не сможет отказать ему. Тогда он уступил ей только потому, что она была ещё слишком слаба, а он утомлён, но в этот раз она не сумеет защититься. Во всяком случае, теперь она могла думать ясно, хотя ещё не представляла себе, что будет делать. Единственное, в чём она была уверена, это в своих чувствах: она горько обиделась на него за то, что он погубил день её свадьбы, хотя и понимала, что это ребячество. Она также злилась на него и на себя из-за фиаско в их первую брачную ночь. Гнев, унижение, обида и оскорблённая гордость — все эти чувства боролись внутри неё, и Джессика не знала, сможет ли когда-нибудь простить его.

Она поправилась настолько, что ей позволили встать с постели, хотя она и не дошла дальше, чем до ближайшего стула. Голова ещё болела до тошноты, если она старалась двигаться быстро, и, в любом случае, больные лодыжки не позволяли ей много ходить. Она нашла, что стул удивительно удобен, после того как ей пришлось так долго находиться в постели, и уговорила медсестёр оставить её там, пока не устанет. Она всё ещё сидела, когда пришёл Николас.

Дневные солнечные лучи, лившиеся через окно, падали на его лицо, освещая резко очерченные скулы, мрачное выражение лица. В течение долгого времени он молча смотрел на неё, и она так же безмолвно смотрела в ответ, не в состоянии ни думать, ни говорить о чём-то. Затем он повернулся и повесил на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» — или, по крайней мере, она решила, что именно это там написано, поскольку не умела читать по-гречески.

Он надёжно запер дверь за собой, и, обойдя вокруг кровати, встал перед стулом, глядя на неё.

— На сей раз я не позволю тебе избегать меня, — мрачно сказал он.

— Нет, — согласилась она, глядя на свои сцепленные пальцы.

— Нам есть о чём поговорить.

— Не понимаю, к чему этот разговор, — равнодушно проговорила Джессика. — Тут не о чем говорить. Что случилось, то случилось. Разговор об этом ничего не изменит.

Кожа на его скулах натянулась, и внезапно он присел перед ней так, чтобы можно было наблюдать за её лицом. Его чётко очерченные губы растянулись в тонкую линию, а взгляд чёрных глаз опалил её лицо. Джессика отпрянула от него, ярость

и желание боролись в его глазах, и она испугалась и того, и другого. Но, взяв себя в руки, она ответила на его внимательный взгляд.

— Я хочу знать о твоём браке, — сухо потребовал он. — Я хочу знать, как случилось так, что ты пришла ко мне ещё девственницей, и, чёрт побери, Джессика, я хочу знать почему, к дьяволу, ты не сказала мне!

— Я пыталась — ответила она так же резко. — Хотя не понимаю, зачем. Я не обязана тебе что-то объяснять, — продолжала она, не желая поддаваться его гневу. Она вынесла слишком много от Николаса и больше не могла.

Жилка опасно задёргалась на его виске.

— Я должен знать, — пробормотал он низким от напряжения голосом. — Ради Бога, Джессика, пожалуйста!!!

Она задрожала, услышав от него это слово, — услышав, как Николас Константинос говорит кому-либо «пожалуйста». Он тоже был сильно напряжён. Это было видно по неподвижно застывшим плечам, волевой линии рта и подбородка. Она судорожно вздохнула.

— Я вышла замуж за Роберта, потому что любила его, — наконец, прошептала она, бессознательно сжимая пальцами свой халат. — И до сих пор люблю. Он был самым добрым человеком, которого я когда-либо знала. И он любил меня! — заявила она с нотками отчаяния в голосе, гордо подняв голову со спутанными рыжими локонами. — Независимо от того, сколько грязи ты и такие же, как ты, бросаете в меня, вы не можете изменить тот факт, что мы любили друг друга. Может быть… возможно, это была другая любовь, потому что мы не спали вместе, не пробовали заняться сексом, но я бы отдала свою жизнь за этого человека, и он это знал.

Николас поднял руку, и, хотя Джессика вжалась в спинку стула, положил её ей на шею, лаская её нежную кожу и позволяя пальцам скользнуть вниз, к тёплому плечу, а затем обхватить грудь, обтянутую халатом. Несмотря на тревожные мурашки, которые пробежали по её коже, она не стала возражать против его прикосновений, потому что, на свою беду, уже знала, что он может быть опасен, когда ему перечат. Вместо этого она просто смотрела на него и видела примитивный голод, который внезапно возник в его глазах.

Его пристальный взгляд оторвался от того места, где большой палец дразнил и пробуждал её тело, чтобы наблюдать за её лицом.

— А это, Джессика? — хрипло спросил он. — Делал он когда-нибудь с тобой такое? Или был неспособен на это? Он пытался заняться с тобой любовью и потерпел неудачу?

— Нет! На все твои вопросы — «нет»! — её голос сорвался, и Джессика глубоко вздохнула, пытаясь сдержаться, но было сложно притворяться спокойной, когда простое прикосновение его пальца к её груди так жгло её плоть. — Он никогда и не пытался. Однажды он сказал, что любовь бывает намного приятней, когда она не перепутана с основным инстинктом.

— Он был стар, — пробормотал Николас, и, внезапно потеряв терпение, он развязал халат, открывая длинную шёлковую ночную сорочку под ним. Его пальцы проскользнули в низкий вырез, чтобы обхватить грудь и погладить проступившие под шёлком вершинки, заставляя её дрожать от смешанного чувства принятия и отторжения. — Слишком стар, — продолжал он, глядя на её грудь. — Он забыл тот огонь, который может сжечь рассудок человека. Взгляни на мою руку, Джессика. Увидь её на своём теле. Меня сводила с ума сама мысль о сморщенной руке старика, так же прикасающейся к тебе. Это было ещё хуже, чем думать о тебе с другими мужчинами.