Все бури
Шрифт:
— Алан, скажи на милость, чем тебя тревожит, признаю, несколько затянувшийся визит Фарелла? Прочие небесные, насколько я успел заметить, тебя не интересуют вовсе.
— Небесные, как и прочие Дома, меня интересуют лишь с точки зрения вреда или пользы для дома Волка. Не мое это дело, уважаемый советник, но… какую именно волчицу жаждет изобразить этот тридесятый наследный принц?
— Это действительно не твое дело и даже не мое, а Майлгуира. Боюсь только, эта работа Фарелла станет для него последней.
Алан должен
— Так что тебя беспокоит? — решил Джаред спросить напрямую.
— Мэй приезжает, возвращается ненадолго, впервые. Да ты знаешь, — Алан теперь выглядел ещё более непривычно: взволнованно-счастливым. — Я не видел его так давно!
— И? Боишься, что кто-то из небесных утянет его в свои голубые тучки? — пошутил Джаред, но Алан вздрогнул. — Что, правда боишься? С чего бы?
Алан молчал, собирался с мыслями или думал, стоит ли говорить о личном.
— Я боюсь иного. Не хочу, чтобы он оказался в центре ссоры, которая неизбежно случится, если Фарелл начнет вспоминать всех своих друзей юности, с которых он рисовал истинные полотна. В особенности подруг.
Советник постарался упорядочить этот ворох сведений, которые на него вывалил взбудораженный одновременно чем-то плохим и хорошим Алан.
— То есть ты хочешь сказать, если я тебя правильно понял: Фарелл писал картину, каким-то волчьим боком связанную с твоей нынешней семьей?
Одного укоризненного взгляда Алана хватило, чтобы Джаред устыдился: как можно было оговориться так глупо? Пусть близко к действительному положению вещей, но не в шатком положении Алана.
— Это я погорячился. Не со зла, случайно обмолвился.
Джаред заглянул в глубокие, темно-серые, почти черные глаза, поблескивающие в густых фиолетовых сумерках, и невольно подумал, что такая радужка, по слухам, была только у Джаретта Великолепного. Возможно, еще у кого-то из перворожденных, из которых, кроме Вогана, вроде бы никого и не осталось. Или осталось?..
Алан посветлел глазами, и морок пропал. Он особенно мягко улыбнулся, как всегда, когда думал о Дженнифер или Мэе. Своей почти жене и своем почти сыне.
— Да за что ты извиняешься? Я был бы счастлив, Джаред, окажись твои слова когда-нибудь правдой. Боюсь только, не доживу.
— Алан!
— Что «Алан»? Черный замок каменеет все больше. Отложим мои поползновения в сторону законного брака после сам знаешь чего.
Джаред вздохнул и выдохнул. Магия исчезает, замок мертвеет. Лишившись подпитки цитадели, Алан умрет. Или превратится в камень. Джаред долго крутил эту странную связь так и этак, но по всем дугам выходило, что снимется она только после падения Проклятия. И только теми, кто родился после. Детьми, которых почти нет.
— Опять стало хуже? — Джаред бессознательно перевел взгляд на пышный воротник рубашки
Там под несколькими слоями ткани прятался, изнурял и временами конвульсивно сжимался отвратительного вида черный ошейник, пьющий силы волка подобно пиявке, вытягивающий природное волшебство ши и ограничивающий свободу Алана. Начальник замковой стражи, почти всесильный в пределах стен цитадели, за этими же стенами начинал задыхаться и делать верные шаги к могиле.
— Не стоит упоминания, — Алан беспечно отмахнулся. — Я чувствую себя прекрасно. Просто кольнуло.
— Нет, не просто, — возликовал советник. — Что бы ни говорил наш король об отсутствии любви, ты ведь это чуешь?
— Чую, что шею сдавило. И зарница сверкнула.
— Две зарницы, розовая и голубая, — советнику в который раз захотелось все же выяснить, какого рода Алан, а то по всему выходило, что королевского. — Отложим это до возвращения Майлгуира, поговорим о твоих тревогах.
— А то, что ты ходишь мрачнее тучи, не в счёт?
— Мрачнее всего перед рассветом.
— Да-да. Или просто все мрачнее и мрачнее…
— Обычно ты говоришь: не все ещё потеряно.
— Разумеется, господин советник. Нам ещё терять и терять… Хорошо! — поднял руки Алан. — Расскажу, что беспокоит меня. И без того неясно, вспомнит ли меня Мэй, узнает ли, подойдет ли, а если у него сразу по приезду образуется законный родит… ственник, мои шансы выглядят вовсе призрачными.
Советнику захотелось глупо приоткрыть рот и наивно похлопать глазами, как в невозвратимо далеком детстве: нет, он, конечно, догадывался, что Алан имеет к Фареллу какие-то претензии, но чтобы настолько личные?
— Хм. Хм! Родит-ственник, то есть Фарелл, на днях жаловался, что никак не может найти трапезную и ему приходится блуждать на задворкам Черного замка в поисках еды… — Джаред побоялся продолжить. — Алан, тебе есть что сказать?
— Только то, что в гостевых спальнях всегда полно печенья, — начальник стражи, по чьему повелению замок мог водить гостей кругами бесконечно, лишь отмахнулся. — Его жизни ничего не угрожает, как и моей совести.
— Фарелл и… Дженнифер?!
Алан поежился, потер ладони, словно от холода.
— Видишь ли, какое обстоятельство. Фарелл когда-то, примерно двести девяносто шесть лет назад, писал портрет с Дженнифер.
— А Мэй родился двести девяносто пять лет назад, — картина складывалась, все вставало на свои места.
Даже то, почему Джаред понятия не имел о рождении ребенка вне дома: Майлгуир ненадолго, лет этак пятнадцать, выслал своего советника к дальним гарнизонам. Отослал по наущению Фордгалла, но не успел лесной лорд обрадоваться, как владыка Благого двора приказал все просьбы заверять у его советника. Самый дальний морской форпост на время стал пристанищем самых знатных послов Благих домов, к ужасу волчьих офицеров.