Всадник
Шрифт:
– А где… где Галиат? – оглянулся Орах.
– Прошу, военачальник, – указал Делламорте на книгу, не отвечая. – Капитан покидает корабль последним. Твоя жена и ребенок уже внутри.
– Что ты сделал? – с ужасом посмотрел на всадника Орах. – Неужели ты убил их?
Делламорте недолго подумал.
– Надеюсь, не вполне, – сказал он. – Прощай, Орах.
– Нельзя получить всех ответов, да? Не бывает так? – горько спросил Орах и оглядел пустой, укутанный снегом остров.
Во дворце по-прежнему горели огни, потому что челядь не потушила светильники, выходя на площадь, а неподалеку красовалось розовым цветом главное дерево города,
– Столько всего еще надо бы сделать, – задумчиво проговорил Орах и, поднимая руку в знак прощания, подытожил, – как всегда. Прощай, Всадник.
Тогда Орах вошел туда, где уже скрылся весь его народ, а доктор Делламорте, всадник и Магистр искусств, аккуратно закрыл книгу и остался на площади под снегом один. Фонтан понемногу умолк, так и не доиграв бесконечной мелодии.
Придворный мудрец Галиат сидел в основательно просевшей лодке, сжав ногами мешок с книгами. Они плыли как будто вниз по течению реки, а выше клубился серый туман, в котором проявляются очертания прежнего мира Ура.
– Неужели я забыл «Буквы загадочных наречий севера»? – бормотал Галиат себе под нос. – «Историю двадцати древних городов» я положил первым делом…
Мудрец поймал взгляд старика Энрике Валенсы и замолчал. Галиат сжал руками драгоценный мешок и вздохнул, а потом повернулся туда, откуда они уплыли. Но вместо знакомых очертаний, пусть туманных, летописец увидел:
«Великий Камарг замолчал. Замолчала белопенная Ламарра. Гордый Эгнан стоит опустевший. Тирд, Корона царств, обвалился и обветшал. Не стало биения жизни в Маритиме. Не движется воздух в колониях. Вымер Санганд. Рэтлскар перестал существовать, как будто не было его.
Лишь в одном месте колышется память – плетет слабую нить, ждет своего времени. Скоро подует ветер, подхватит паутину, понесет по воздуху – опустит здесь, там.
Возможно, земля оживет, снова наполнится голосами. Снова люди будут торговать, приезжать в города, выходить в море, убивать друг друга. Но пока в мире обосновалась тишина, и сон опустился на него шерстяной пеленой.
Кто-то движется по акведуку».
VIII. День избавления
1. Udite, udite, o rustici![150 - «Слушайте, слушайте, о крестьяне!» (ит.) – ария Дулькамары из оперы Гаэтано Доницетти «Любовный напиток».]
Кай первым услышал мягкий перестук копыт и выглянул из окна. На дальнем краю поляны мелькнула стремительная темная тень, и юный эфест из Ламарры, не сказав никому ни слова, промчался через дом, настежь распахнул дверь и выскочил на солнце. Каю хотелось пренебречь приличиями и побежать вперед, навстречу всаднику, какие бы вести ни нес он обитателям Ковчега. Он удержался. Тем более что через несколько секунд большой вороной жеребец уже стоял перед ним, тихо отфыркиваясь и роя копытом зеленую траву. Кай поднял голову.
В седле сидел Делламорте – ибо обширный плащ с глубоким капюшоном и серебряная маска вряд ли могли укрывать кого-либо, кроме него, а перед ним, твердо придерживаемый одной рукой магистра, располагался мальчик лет семи с блестящими каштановыми волосами, странными тигриными глазами и нежным персиковым румянцем во всю щеку. Вид мальчик имел очень довольный.
Кай молчал. Молчали всадник и мальчик. В открытую дверь вскоре высыпали все обитатели Ковчега – вечно заспанная жена Лота и сам Лот, приобретший за время пребывания на волшебной
Делламорте снял маску. Под ней обнаружилось его обычное лицо, даже своенравный порез на левой скуле исчез бесследно, как будто магистр имел достаточно времени и сил, чтобы привести себя в самый полный из всех возможных порядков.
– Ну что ж, – вступил он, почему-то не поздоровавшись – как будто уехал совсем недавно. – Написали?
– Пишем, – ответил за всех Апеллес, всегда бывший самым скорым на реакцию.
– Что ж, пишите, – согласился всадник и развернул коня к лесу. Подумав, он продолжил: – А вообще… если хотите, можете идти. Лес больше не таит опасностей, а эфесты вас не тронут.
– Это все?! – закричал Кай разочарованно. – Бесчисленное время на этой поляне… хорошее время, и ты приезжаешь и просто отпускаешь нас?!
– Ах да. – Всадник развернул жеребца, подъехал и обратился к Лоту: – Он прав. Следует отпустить вас сложно. Так что принеси летописи.
– Ты сделал все, что хотел? – тихо спросил гексенмейстера Апеллес. – Совсем все?
– Не совсем, – признал Делламорте. – Например, так и не получил доспех Тарна. Однако… – Он уже устраивал летописи в седельной суме. – Должно же остаться что-нибудь на будущее, правда?
Должно же оставаться что-нибудь на будущее?
2. Уроборос: на лестнице
«Существуют простые вещи, которые слишком сложны для простых умом людей. Речь не о простоте созидательных идей и здравого смысла – они слишком сложны и для людей сложных. Но возьмем хотя бы… кофе. Все знают, что кофе, молотый в кофемолке и сваренный в джезве, лучше, чем кофе из эспрессо-машины. Но почему простые действия – смолоть, залить водой, довести до кипения, не дать закипеть и снять с огня (молчу о песке) – вызывают такие сложности у наших э-э… бариста, способных изобразить тебе пеной капуччино хоть Мону Лизу? Или для того чтобы получить нормальный кофе… Стоп, Митя. Ты запутался в своих бессонницах, кофе, сигаретах и в книге. Нет никаких простых вещей».
Из дневника Дмитрия Дикого
На следующее утро после этой записи – она впервые соотносится у нас по времени с реальными событиями – Митя промаялся в редакции до обеда, тщетно пытаясь продрать глаза над статьей о плаваниях Колумба (ее никто, кроме него, не мог сократить на какие-то несчастные две тысячи знаков), наконец, не выдержав, набрал в месте, где остановился, зверским шрифтом: «АДМИРАЛ ПЛЫВЕТ», выделил желтым маркером и пошел к Олечке. Подсев к ее столу в красивой приемной[151 - После того как начальство издания сменилось (см. финальные главы книги «Амфитрион») и коллектив, сориентировавшись в новых приоритетах, стал более творческим, журнал «Солдаты гламура» провел ребрендинг, запланировал смену названия и корректировку концепции и переместился из жуткого здания на улице Полковая на Страстной бульвар. Митю не смущало близкое соседство Пряничного домика (тот встал на реставрацию с перспективой передачи Щусевскому Музею архитектуры), гораздо больше его радовало, что в хорошую погоду он ходил на работу из дома пешком.], Митя вперил в девушку воспаленный взгляд.