Всадник.
Шрифт:
– Этого не могу тебе сказать. Я не Судия. Моё дело простое – встретить, отправить. Всё в Его руках. Просто надейся. Скажу лишь одно – не каждый попадает в Рай или Ад.
– Есть ещё другое? – Узник с надеждой уставился на Гостя.
– Есть – усмехнулся Всадник – Если ты попадёшь туда, тебе там понравится. Оттуда даже часто возвращаются… Сюда. Так, что у тебя есть шанс.
– Это мне нравится. А там есть красотки, вино? Может ещё и клинком разрешают позвенеть? – Приговорённый явно повеселел.
– Смотря куда попадёшь. На Лимбе много местечек. И учти – на приговор влияет не только как ты жил, но и как умирал.
Всадник
– А говорят, что Смерть лишена ощущений и чувств.
– Говорят – Согласился Всадник – Всадники Смерти ничего не чувствуют, но есть исключения. Я не рядовой Всадник. Мне кое-что сохранено.
– Ты был человеком? – Узник удивился.
– Был – невозмутимо ответил Всадник – И тоже любил позвенеть клинком.
Гость встал. Колокол пробил час. Огоньки в глубине капюшона вспыхнули чуть ярче. Узник невольно встал тоже.
– Сейчас я уйду. А завтра – завтра буду ждать тебя у эшафота. Тебе будет дано видеть меня. И помни – от того, как ты встретишь свой последний миг, будет зависеть твой приговор. Не разочаруй меня.
Всадник отвернулся и вышел сквозь дверь. Узник медленно опустился на табурет и задумался. Потом придвинул к себе поднос и с аппетитом принялся за еду, что-то бормоча себе под нос. Потом с наслаждением принялся смаковать оставшееся вино.
Утром за ним пришли. Он терпеливо ждал, пока тюремный цирюльник побреет его. Придирчиво проверил его работу. Умылся. Неторопливо переоделся. Потом повернулся к ожидавшему его командиру конвоя.
– Ну что ж, я готов.
Они вышли из крепости двинулись к площади. Путь был недалёкий. Толпа уже окружала эшафот и её ропот доносился до крепости. Он шёл в окружении конвоя. Доверившись его слову, начальник конвоя не стал заковывать приговорённого. Вот уже они вступили в улочку, выходившую прямо к площади. Люди толпились по обе стороны вдоль домов, сдерживаемые стражниками. И тут узник увидел как перед эшафотом, возле лесенки стоит Всадник. Его чёрный конь угольной глыбой возвышался над толпой. Всадник пристально смотрел на него и ждал. Приговорённый замедлил шаг, оглядываясь на толпившихся людей… Внезапно, он увидел стоявшего на углу старого волынщика. Его словно осенило! Узник махнул рукой волынщику и крикнул:
– Играй! Иди за мной и играй до самого эшафота! Да так, чтоб даже черти заплясали в аду! И будь я проклят, если не спляшу даже там!
Старый волынщик словно ждал этого. Он поднёс к губам мундштук и пронзительные весёлые звуки огласили окрестности. Тогда узник встряхнул вызывающе головой, вскинул руки и… Он шёл – приплясывая, выписывая коленца и па ногами, вскидывая дерзко голову, прихлопывая ладонями… Изумлённая, восхищённая толпа, в такт музыке хлопала ему в ладоши. И Всадник вынул меч, салютуя храбрецу. А смертник, подмигнув ночному Гостю, взбежал на эшафот.
Когда всё закончилось, он невозмутимо стоял в ожидании, чтобы Всадник рассёк нить. Его тело лежало на эшафоте. Палач вскинул руку, показывая замершей толпе голову. А волынка вдруг заиграла. Сама. Её пронзительные звуки поплыли над площадью. И тогда – бросив прощальный взгляд на свою голову…
«В последний раз, в последний пляс – пустился Макферсон.»
2006
Исповедь.
Он был стар. Очень стар. Люди приходили к нему с самых отдалённых мест за словом утешения. Старец внушал им благоговейное почтение. О его умении исцелять души словом, а хвори прикосновением, ходили легенды. И не брал ни от кого вознаграждения, а настойчивых изгонял от себя. Вёл аскетический образ жизни и предпочитал отшельничество. Никто не знал кто он, откуда пришёл в эти края и почему поселился в отдалении от людей. Но с годами слава об отшельнике разнеслась повсюду. Старец сидел на своём жёстком ложе и смотрел на огонь в очаге. Он ждал.
Сегодня Старец проснулся на рассвете с твёрдым сознанием того, что это уже близко. Почти рядом. Он в последний раз обошёл свои угодья, посидел на берегу реки и вернулся к себе. Остаток дня отшельник провёл в своей келье, которую сам же некогда сложил из камней. Уже стемнело, старец сидел, глядя на огонь в очаге и размышлял. Он не услышал, когда огромный конь, вынырнув из мрака ночи остановился возле кельи. Дверь бесшумно отворилась и некто, закутанный в плащ, возник на пороге.
– Странно, я ожидал тебя немного позже. – не оглядываясь, произнёс отшельник.
– Ты прав. Я пришёл раньше, чем следовало. – отозвался пришедший.
– У тебя есть, что сказать мне? Или спросить? Что могу я знать больше тебя? Что можешь ты сказать мне, чего я не узнаю после смерти? – отшельник по прежнему неотрывно смотрел на огонь. Всадник тоже не шелохнулся. Из под капюшона только сверкнули два синих огонька.
– Я пришёл разделить с тобой ожидание и… побеседовать.
– Ты пришёл исповедоваться? Всадник Смерти, ты изумил меня. Я думал, что уже ничто не сможет меня удивить на этом свете.
– Почему ты так решил? Я пришёл разделить с тобой ожидание.
– Хорошо, входи. Не каждый удостаивается такой чести. Видимо есть тому причина. – отшельник, наконец-то повернул голову в сторону гостя.
Струящийся чёрный плащ даже не затрепетал, когда Всадник шагнул внутрь кельи. Ночной гость опустился на табурет, спиной к очагу. Капюшон его был низко надвинут, лица Всадника невозможно было разглядеть. Да и было ли оно у него. Молчание затягивалось. Наконец, гость произнёс:
– Говорят ты много знаешь. Тебе многое открыто. Что ты знаешь о нас – Всадниках?
Отшельник внимательно посмотрел во тьму капюшона.
– Разное говорят. Одни считают вас выдумкой. Другие, что вы – лишь разные обличья, которые принимает сама Смерть… а я думаю, что вы слуги Её. Её клинки. Но откуда вы и кого Она берёт к себе во Всадники – не знаю.
– Я расскажу тебе.
Огоньки под капюшоном, стали чуть ярче…
– Все мы некогда были людьми. У каждого из нас была своя жизнь, своя история.
Я не знаю по каким критериям Смерть отбирает нас, но поверь, у каждого была непростая судьба. Знаю лишь одно – Она отбирает из тех, кто от рождения и до смерти одинок в душе своей. Будущего Всадника Смерть лично касается своей рукой и он умирает для мира. Но этого мало. Его нить не перерезается. Лишь сердце Смерть изымает и высаживает в своём саду. Так он и предстаёт перед Господом – с душой в руке своей и без сердца. И ему зачитывается приговор его.