Всадник без головы
Шрифт:
– Его заперли на гауптвахте,– сообщил Генкок новость, которую он только что узнал (разговор этот происходил вскоре после их возвращения из похода против команчей).– С ним его чудак слуга. Майор отдал распоряжение удвоить охрану. Что это значит, капитан Слоумен? Вы, наверно, это можете объяснить лучше других. Ведь не ждут же, что он попытается бежать!
– Не думаю,– ответил Слоумен,– особенно если принять во внимание, что он не знает, где находится. Я только что был там, чтобы посмотреть на него. У него
– Помрачен рассудок?.. Что вы хотите этим сказать?
– спросили Генкок и другие офицеры, которые еще не знали всех подробностей случившегося.
– У него горячка – он бредит.
– Неужели же из-за этого усилена охрана? Чертовски странно! Должно быть, сам майор немного помешался.
– Может быть, это предложение или, вернее, распоряжение майорши? Ха-ха-ха!
– Но что это означает? Неужели наш старик действительно опасается, что мустангер сбежит оттуда?
– По-моему, дело не в этом. Ои, по-видимому, больше опасается, что кто-нибудь ворвется туда.
– Ах, вот как!
– Да, для Мориса-мустангера безопаснее находиться под замком. По поселку бродят подозрительные личности, и снова начались разговоры о суде Линча. Либо «регулярники» жалеют, что отложили расправу, либо кто-то их настраивает против мустангера. Ему повезло, что старый охотник вступился за него и что мы вернулись вовремя. Еще один день – и мы не застали бы Мориса Джеральда в живых. Теперь, во всяким случае, беднягу будут судить честно.
– Когда же суд?
– Как только к нему вернется сознание.
– Этого, может быть, придется ждать целый месяц, если не больше.
– А может быть, все пройдет через несколько дней или даже часов. Раны его, по-видимому, не так уж серьезны. Больше пострадал его рассудок – очевидно, не от них, а от какого-то душевного потрясения. Все может измениться за один день. И, насколько мне известно, «регулярники» требуют, чтобы его судили немедленно, как только он придет в себя. Ждать, когда у него заживут раны, они не намерены.
– Может быть, ему удастся оправдаться? Надеюсь, так и будет, – сказал Генкок.
– Не думаю,– ответил Кроссмен, покачав головой.
– Поживем – увидим.
– А я в этом уверен,– сказал Слоумен. Но в тоне eго слышалась не столько уверенность, сколько желание, чтобы это было так.
Глава LXIX. ТАЙНА И ТРАУР
В асиенде Каса-дель-Корво царит печаль. Между членами семьи – какие-то загадочные отношения.
Их осталось только трое. Видятся они гораздо реже, чем раньше, а при встречах держатся очень холодно. Они видятся только за столом и говорят тогда только о самом необходимом.
Понять причину этой печали нетрудно; до некоторой степени понятна и их молчаливость.
Смерть,
Эта же смерть может объяснить и мрачное уныние Кассия Колхауна, двоюродного брата убитого.
Но дело не только в этом. Они сдержанны друг с другом даже в тех редких случаях, когда им приходится говорить о семейной трагедии.
Помимо общего горя, у каждого из них есть еще какая-то своя тайная печаль, которой он не делится и не может поделиться с остальными.
Гордый плантатор не выходит теперь из дому. Он часами шагает по комнатам и коридорам. Тяжесть горя сломила его гордость и грозит разбить сердце. Однако старика гнетет не только тоска о погибшем сыне; невнятные проклятия, срывающиеся порой с его губ, выдают и другие чувства.
Колхаун все время куда-то уезжает, как и раньше; он появляется, только когда надо садиться за стол или ложиться спать, – и то не всегда.
Как-то раз он отсутствовал весь день и почти всю ночь. Никто не знает, где он был; и ни у кого нет права спрашивать его об этом.
Луиза почти все время проводит в своей комнате. Иногда, правда, она поднимается на асотею и стоит там одна, о чем-то размышляя.
Там, под сводом синего неба, ей легче переносить свои страдания – тоску о погибшем брате, страх потерять любимого и, быть может, неприятные мысли о скандале, уже связанном с ее именем.
Последнее меньше всего беспокоит ее. Больше всего ее волнует страх за любимого; печаль о погибшем брате, такая мучительная вначале, стала понемногу утихать.
Но тревога о возлюбленном с каждым часом становится сильнее.
Луиза знает, что Морис Джеральд заперт в крепких стенах военной гауптвахты.
То, что эти стены неприступны, ее не беспокоит; наоборот, она боится, что они недостаточно крепки. Для этого у Луизы есть основания. До нее дошли ужасные слухи.
Поговаривают о новом суде Линча; на этот раз в качестве судьи выступит не Сэм Мэнли и присяжными будут не «регулярники», а негодяи, не знающие, что такое совесть, которых всегда можно найти в пограничных селениях, особенно вблизи военного поста.
У многих эти разговоры вызывают удивление. Трудно понять, почему арестованного должны снова судить не по закону.
Факты, выяснившиеся за последнее время, не меняют дела; во всяком случае, нет никаких новых доказательств его виновности.
Хотя четыре всадника и не были индейцами – что доказано находкой в дупле,– тем не менее вполне возможно, что в смерти Генри Пойндекстера повинны они. Кроме того, нет ни малейшей связи между ними и мустангером – не больше, чем если бы они были настоящими команчами.