Всадник авангарда
Шрифт:
Капитану было уплачено триста фунтов золотыми монетами, как договаривались. Однако Фалько объявил, что Мэтью, Минкс, Берри и Зед, как члены экипажа, имеют право на свою долю вознаграждения, каковая будет выплачена по прибытии в Нью-Йорк. И вот сейчас они почти причалили, буксирные шлюпки уже подошли к кораблю и приняли концы. Очень скоро гребцы введут судно в гавань и потащат к причалу. Вот спустили веревочный трап, и на палубу поднялся не кто иной, как новый помощник начальника порта, отлично разбирающийся в кораблях и их грузах, создавший себе репутацию столь
— Господи Боже! Это призрак или что? — воскликнул старый Хупер Гиллеспи, в новом костюме ставший несколько более презентабельным, несмотря на всклокоченные волосы. Тут он увидел Берри, и глаза его полезли на лоб. — Два призрака? Я что, сплю наяву?
— Не спите, — ответил Мэтью, сообразив, что призрак Устричного острова стоит за несколько футов от него. По случаю прибытия в Нью-Йорк Зед побрился, а так как в рейсе он работал за троих и ел тоже за троих, то выглядел таким же могучим великаном, как раньше. — Мы с мисс Григсби рады прибыть домой.
— А где вас носило? Тут все с ума посходили, пытаясь понять!
— Да, естественно. — Мэтью улыбнулся, сощурился на солнце, почесал бороду, которая вскоре исчезнет под взмахами новой бритвы.
— Мы, можно сказать, были в раю — как представляет его себе некий джентльмен.
— Чё? Смысла даже на куриную голову не хватит! Ты старого Хупера подъелдыкиваешь, да? Ну точно, подъелдыкиваешь!
— Это типичный житель Нью-Йорка? — спросил Фалько с трубкой в зубах, пододвигаясь ближе к Мэтью.
— Нет, — признался Мэтью. — Он куда разумнее большинства.
Надежную и легкую «Летунью» повели в гавань. Мэтью ощущал земные ароматы весны. Воздух был теплый и свежий, холмы Нью-Джерси к северу от города окрасились в белое, фиолетовое, розовое и зеленое — обзавелись новыми бутонами и свежей листвой. К тому моменту, когда корабль ввели в гавань, причалили и привязали, Хупер Гиллеспи уже всем, похоже, рассказал о прибытии Мэтью и Берри — поскольку на причале собралась приличного размера толпа, и народ продолжал прибывать. Конечно, при появлении большого корабля всегда собиралась толпа уличных музыкантов, лицедеев и разносчиков, но было ясно, что сегодня народ сюда привлекли имена Корбетта и Григсби.
Опустили сходни. Мэтью решил, что он запросто может по ним сойти, потому что у него остался только один наряд, да и то сильно поношенный.
— Господи Иисусе! — раздался голос из толпы. Знакомый голос, обычно донимающий Мэтью сварливым брюзжанием и бесконечными вопросами о его расследованиях. — Берри! Девочка моя! Пропустите! Пропустите, пожалуйста!
И луннолицый, круглый, приземистый, очкастый Мармадьюк Григсби где силой, где ловкостью, где уговорами пробился вперед. При виде спускающейся по сходням внучки слезы выступили у него на глазах и потекли по щекам, и в этот самый радостный день своей жизни он казался самым несчастным человеком в мире.
Когда Мармадьюк бросился к Берри с сокрушительными объятиями, они оба покачнулись от
— Боже мой! — глаза Мармадьюка все еще тонули в слезах, так что ему пришлось снять очки. — Где ты была? Вы с Мэтью исчезли, и ни слова, сначала дни, потом недели… ты только посмотри, в каком я виде! — Он снова прижал Берри к себе, и Мэтью увидел, как у девушки глаза на лоб полезли от такого напора.
Тут Мармадьюк обратил взгляд на Мэтью. Круглое лицо с массивным, изборожденным венами носом и булыжником лба, подходящим для колки орехов, горело, как адский пунш.
— Ты! — Синие глаза почти вывалились из орбит, густые белые брови отплясывали джигу. — Во что ты втравил это невинное дитя?
— Я вообще-то…
— Вы у меня за это поплатитесь, молодой человек! Я вас, сэр, выставлю из вашего обиталища, я на вас, сэр, подам в суд за…
На губы Марми лег девичий палец.
— Прекрати молоть чушь, — сказала Берри. — Он ни во что меня не втягивал. Я была там, куда нас увезли. И куда никто из нас не хотел. Все это я расскажу тебе потом, а сейчас я хочу только одного — оказаться дома.
— Ох, косточки мои старые трясутся… — Марми приложил руку ко лбу. Казалось, сейчас он лишится чувств. — Я просто на куски разваливался. Господи Боже мой, я молился непрестанно, чтобы ты вернулась. — Он глянул на Мэтью. — То есть чтобы вы оба вернулись. Внученька… поможешь мне идти?
— Помогу, — сказала она, беря его под руку.
— Пожалуйста, — вставил реплику Мэтью, пока разбитого, дряхлого Мармадьюка еще не увели с причала, — прошу вас, вернувшись домой, не хвататься сразу за перо и не засыпать вашу внучку вопросами. Берри, не могла бы ты выждать несколько дней, никому ничего не рассказывая?
— Проспать несколько дней подряд, вот чего я хочу.
При мысли о том, что в восхитительную историю, которую ему не терпелось вложить в свой листок, не дают запустить зубы, Мармадьюк нахмурился, но все же дал себя увести.
А приветствовать Мэтью явились другие. Феликс Садбери и Роберт Деверик, Джон Файв и его жена Констанс, вдова Шервин с ее всевидящими очами и зачастую незатыкаемым словесным фонтаном, Филипп Кови, Эштон Мак-Кеггерс, братья Мунтханк, доктор Полливер, Хирам и Пейшнс Стокли, Израэль Брандьер, Тобиас Вайнкуп, Салли Алмонд, Питер Конрадт, и…
…владелец черной трости с серебряным набалдашником в виде львиной головы, подсунутой сейчас под самый нос Мэтью, чтобы направить его внимание на вихрь в человеческом обличии, одетый в светло-желтое — от бриджей до треуголки с белым пером, выдернутым из какой-нибудь мирной птички.
— Мистер Корбетт! — произнес Гарднер Лиллехорн так, будто никогда еще более мерзкое ругательство не слетало с уст человеческих. — Где вас черти носили?
Мэтью оглядел длинное бледное лицо с черными глазками, не то постоянно злыми, не то вечно надменными. Идеально подстриженные черные усы и эспаньолка были будто нарисованы уверенной рукой художника-копииста.