Время волков
Шрифт:
Она замолчала.
Артур вновь поймал себя на желании подойти к Эльзе и обнять ее, и вновь подавил это желание. Наверно, подумалось ему вдруг, сейчас и в самом деле не стоило делать ничего подобного. Обнять ее, и, может быть, поцеловать, и, может быть, зарыться лицом в ее волосах - все это было бы хорошо, но это значило ответить на вопрос, произнесенный словами и идущий от рассудка, на языке тела. А это было бы неправильно. Это было бы... унизительно. Это означало уйти от того, о чем его спрашивали, промолчать, спрятаться за лаской, за удовольствием, за сближением плоти - и тем самым струсить, оскорбить Эльзу и оскорбить себя. Ее - своим нежеланием честно встретить ее слова своими. Себя - позорным отступлением, трусостью, ведь это была бы именно трусость и ничего, кроме трусости. Эльза спрашивала его
И поэтому Артур не стал заключать Эльзу в кольцо своих рук, хотя и был не прочь это сделать. Вместо этого он подошел к ближайшему креслу и осторожно в него опустился. Потер ладонями лоб и переносицу, словно испытывал головную боль. В известном смысле, так оно и было.
– Не могу сказать тебе, Эльза, вернусь я или нет, это не мне решать, а Богу. Если Господа устраивает то, что я сделаю, значит, я вернусь. Чтобы делать тоже самое и дальше. Если Господь недоволен мной, значит - не судьба, придется умирать. Мне хотелось бы верить, что я делаю именно то, что следует, даже нет, я верю в это, но решать все равно не мне. Я могу лишь пройти до самого конца, а каким он, этот конец, будет, отсюда, с земли, не разглядеть. Я могу сказать вам, миледи, лишь одно. У меня нет права останавливаться. У меня нет права оставаться в стороне. У меня нет права уклоняться. Я пройду до конца, я сделаю то, что должен, даже если погибну, и даже если своей гибелью разобью кому-нибудь сердце. Это - мой долг. Я не могу его не исполнить.
– Да уж понимаю, не совсем дура, хвала Всевышнему. Понимаю про долг, и про ответственность, и про королевство... хоть до вечера это все перечисляй. Я понимаю, Артур, можешь не упражняться в красноречии. Мне просто страшно за тебя, соображаешь, нет? Страшно мне, вот я и боюсь, а что ты никуда не свернешь, даже если я у тебя на шее повисну - невелика тайна. И знаешь что, милый друг... В этом-то вся и беда. Если бы не был таким вот упрямым героическим ослом, с вдохновенным видом прыгающим прямо в пропасть - черта бы с два ты мне так нравился.
Артуру понадобилась секунда или две, чтобы переварить услышанное. А потом он от души расхохотался - громко, звеняще, до боли в сердце и колик в животе, и мало что не до слез. Так смеются, услышав самую немыслимую, самую невероятную, самую сводящую с ума из всех слышанных в жизни острот. Так можно смеяться, осознав всю тщету и бессмысленность мироздания - или же, напротив, постигнув вселенную до конца, во всей ее ослепительной, жестокой и возмутительно прекрасной реальности. Так можно смеяться при рождении или за вздох до смерти.
– Миледи!
– простонал он в совершеннейшем изнеможении, одуревши хлопая себя по бокам.
– Миледи, я просто не могу, я сейчас... сейчас умру просто на этом самом месте! Мне никогда не понять женщин! Так, значит... выходит... получается, вы любите нас ровно за то же самое, за что и пришибить готовы? Нет, просто возмутительно... Немыслимо! Непостижимо...
– Он не совладал с собой и снова расхохотался, умудрившись при этом больно стукнуться головой о спинку кресла.
– Без всякого сомнения, я когда-нибудь уйду в монастырь... в женский монастырь, миледи, в женский, ни в какой другой! Стражником... Нет, силы небесные, это ж надо... Значит, вы, миледи, полагаете вашего непокорного слугу полным безумцем и в изрядной степени этим удручены, но не будь ваш непокорный слуга безумцем, вы бы в его, то есть мою, сторону даже и не посмотрели бы? Нет, эти парадоксы бытия однажды сведут меня с ума...
Артур осекся, лишь заметив, что Эльза ни в малой степени не разделяет его веселья. Напротив, она показалась ему не на шутку разозленной, того и глядишь подойдет и треснет по голове чем-нибудь тяжелым. Айтверн замолчал, правда, ехидная ухмылка так и не смогла покинуть его лицо.
– Да, милорд, вы совершенно правильно угадали, - сказала Эльза совершенно холодным голосом.
– Я люблю вас именно за то, за что была бы не против убить. Чего уставился?!
– огрызнулась девушка, заметив, что лорд Малериона,
– Я что, чего-то не того сказала? Или, может, у меня платье само собой расстегнулось? Чего это с тобой?! А, постой-ка... Постой, - повторила она, явно понимая, в чем тут дело - пока Артур прикладывал отчаянные усилия к тому, чтобы хотя бы удержать вываливающуюся из рта нижнюю челюсть.
– Я сказала, что тебя люблю... Ну... Да. Все так и есть. Я люблю тебя, Артур Айтверн, слышишь ты это, или у тебя еще и уши заложило?
– Сударыня...
– выдавил из себя герцог Айтверн, кое-как справившись с потрясением. Ему второй раз в жизни признавались в любви, и как и в первый раз, в тот самый первый раз, думать о котором не хотелось, первый шаг почему-то делала женщина, а не он сам. Не самая утешающая тенденция, правду сказать.
– Сударыня, вы меня... что, любите, говорите?
– Да, - Эльза яростно кивнула, - да, у тебя точно заложило уши! Я тебя люблю, пень высокородный. Еще повторить, или трех раз будет достаточно?
– Леди Элизабет, вы...
– Я не леди, изволь узнать, запомнить и выучить! Я дочка учителя фехтования, всю свою предшествовавшую жизнь прошлявшегося в наемных отрядах, вот я кто. И ни капли вашей проклятой благородной крови во мне нет! Я сбежала в пятнадцать лет от роду из дома, если тебя это так интересует, в чем я сомневаюсь, потому что если бы тебя это хоть каплю интересовало, ты бы расспросил меня про мою жизнь. И чтобы между нами совсем уж не стояло никакого непонимания, я совершенно безумная особа, побезумнее вашего, можете тут не сомневаться... потому что лишь совершенно чокнутая, больная на всю голову девка может спутаться с недоразумением навроде тебя. Я люблю тебя, вот он твой четвертый раз, и только попробуй сказать, что до тебя до сих пор не дошло.
Этого Артур говорить не стал. Отчасти потому, что до него все-таки дошло, отчасти потому, что за последнее время он достаточно много увидал, чтобы понять - иногда молчать бывает полезнее, нежели говорить. И еще потому, что пытался кое-как обдумать услышанное. Он не был готов к признанию Эльзы. О да, он был абсолютно, совершенно, катастрофически не готов, и понятия не имел, что с этим признанием делать, потому что сам прежде не признавался никому в любви, разве что шутливо или намереваясь соблазнить, и еще сестре. И слышал чужое признание лишь однажды, тоже от сестры. Слышал, о да, слышал, но сам был не рад, что услышал, и, несмотря на всю свою боль и все свое отчаяние, и непонимание, сможет ли он когда-нибудь отрешиться от этой боли или вынужден будет с нею жить и дальше, впоследствии, всегда - несмотря на все это, не видел никакого достойного ответа на то, первое признание, кроме категорического отказа. Да, он сказал Айне, что любит ее, в ответ на ее признание в любви, но и слова о любви порой бывают формой отказа. Что же до этого, нынешнего признания... он не мог еще сказать, как к нему отнестись, слишком неожиданно оно последовало, но Артур твердо знал, что услышанное сейчас ни в малой степени ему не претит. И все же, чтобы скрыть свою растерянность, он ограничился ироническим замечанием:
– Сударыня, по всем правилам куртуазной любви, признаваться в чувствах первым полагается мужчине, а не женщине.
– Полагается, - согласилась Эльза, - но что женщине поделать, если мужчина довольно-таки медленно соображает? Не ждать же до седых волос.
И, прежде чем Артур сообразил, чем отвечать на эту возмутительную несправедливость, девушка быстро преодолела разделявшее их расстояние, переступив через опрокинутый ею столик, и, подойдя к Айтверну, залепила ему пощечину. Артур был настолько изумлен, что даже не успел перехватить ее руку. Пощечина отпечаталась на его щеке алым цветком, но Артур и выдохнуть не успел, как Эльза тут же упала к нему на колени, и, обхватив его голову своими ладонями, впилась в его губы своими. И очень долго не отпускала. Настолько долго, что Артур Айтверн уже успел поверить - вот именно так он состарится и умрет. С сидящей у него на коленях темноволосой, сероглазой и остроязыкой как сам дьявол бардессой, длящей и длящей их бесконечный поцелуй. И случись оно и в самом деле так - Артур ничуть бы против этого не возражал.