Время в тумане
Шрифт:
Крашеву стало скучно. Он встал и заглянул в зал. Сын, разметав свое молодое, сильное тело на диване, спал, и Крашев долго слушал его мерное, тихое дыхание. Потом вернулся в спальню и, заметив, что в судьбе героев мелодрамы наступил поворот к счастью, вздохнул и выключил телевизор. Ему показалось, что в спальне душно, и он чуть приоткрыл одну половину оконной рамы. Потом разобрал постель и, улегшись по диагонали привычной тахты, подгреб под голову подушку и посмотрел в окно. Он видел лишь небо, висевшее над парком. Небо было прикрыто рваными, в иных местах, тучами. Невидимая Крашеву луна подсвечивала края туч, делая их плотными и тяжелыми. Сквозь неприкрытую створку оконной рамы текло тихое журчание
…Он проснулся оттого, что ему казалось: на него смотрит холодная, осенняя луна. Крашев встал, подошел к окну и широко открыл обе половинки. За окном стояла глубокая ночь. Луны не было, но свет, серебристый, зыбкий, лившийся откуда-то из парка, наполнял ночь тревожной, дрожащей сутью. Над парком стояла мертвая тишина, существовавшая, кажется, сама по себе и задавившая не только случайные звуки громадного спящего города, но и ближайшее журчание ручейка.
Зыбкий серебристый свет, отсвечивая в застывшем беззвучном ручье, раздвигал стоящие на берегу корявые ивы и крайние стройные сосны парка. За редким стройным рядом сосен находилось огороженное забором детское царство, и Крашев его прекрасно видел. У входа, боком к Крашеву, стоял высокий Гулливер.
Вдруг резко, как флюгер под порывом изменившего направление ветра, высокая фигура крутнулась, и Крашев увидел, что это вовсе не Гулливер. Вместо Гулливера из парка на него смотрел Фанерный Бык.
— А-а-а, Крашев, — усмехаясь, сказал Фанерный Бык, как всегда, не выговорив половину букв. — Крепко же ты спал. Отчего не позвонил мне, когда приехал?
— Не смог, — привычно оправдываясь, сказал Крашев. — Тут со мной история приключилась…
— Знаю, — упредил его дальнейшие оправдания Фанерный Бык. — В курсе. Поэтому и нахожусь здесь. Неладное приключилось. Только приехал, и вот…
— Стечение обстоятельств. Дурацкая история. Впрочем, ничего серьезного.
— При чем тут обстоятельства? Дело не в них. Дело в тебе самом. Ты меняешься на глазах. И в такое время.
— Я? — удивился Крашев. — Как я могу меняться?
— Меняешься, — покачал своей лошадиной головой Фанерный Бык. — И это грустно. Только представилась возможность опять работать совсем рядом. Мы так на тебя надеялись.
— Что вы, что вы, — уже тревожно заверил Крашев. — Я тот же, все тот же…
— Меняешься, — резко сказал Фанерный Бык, и Крашев смолк. — Вернее, тебя меняют. Но это дело поправимое. Мы тут придумали кое-что. Но ты должен помочь.
— Разумеется, — тут же заверил Крашев. — Если дело во мне.
— И в тебе, — опять резко сказал Фанерный Бык. — И в тебе тоже. Но много слов хорошо лишь к обедне, как говорится. Пора начинать. Включи телевизор.
— Но зачем? — не понял Крашев. — Сейчас ночь. Там же ничего нет.
— Именно поэтому и включи. Именно потому, что каналы свободны.
— Понял, — привычно сказал Крашев, хотя так ничего и не понял, и сделал шаг к стоящему у окна телевизору.
Это был цветной, очень хороший, легкий телевизор на микросхемах. На Урале, в городском торговом центре, его отобрал для Крашева Петров — заводской начальник средств автоматики, большой ученый по телевизорам. Крашев не знал, как, каким способом тот отбирал опечатанный телевизор. Крашев просто дал ему такое задание, и Петров его выполнил, и выполнил хорошо — телевизор показывал прекрасно и надежно. Правда, копание Петрова в телевизорах на складе торгового центра кое-что стоило Крашеву — пришлось подписать давно лежавшее у него письмо директора торгового центра на отпуск строительных панелей, выпускаемых заводом. Но это были уже детали. Главное было то, что телевизор
Преодолевая и сейчас возникшее внутреннее недовольство от предстоящей холостой работы телевизора, Крашев включил его. Экран быстро засветился. Но это свечение не было бессмысленной рябью случайных электронов, шипящих случайным шумом. Постепенно, очень медленно, в полной тишине, такой же призрачной, как и за окнами дома, на экране формировалось что-то мало знакомое, но имеющее какой-то смысл.
— Докладывай, — приказал Фанерный Бык. — Докладывай, что на экране.
— Я ничего не пойму, — сказал Крашев. — Что-то неопределенное.
— На экране должна быть ракета. Ракета на пусковой установке.
— Ракета? — удивился Крашев.
— Ракета — в контейнере. Ты ее не увидишь. Ищи пусковую установку — громадную тупорылую машину.
Пристально вглядывался Крашев в бесформенные, мятущиеся цветные куски, переходящие друг в друга, и ничего не понимал… Но вот резко, будто кто-то невидимый крутнул ручку настроечного аппарата, на экране появилась поляна, окруженная лесом. Это был именно лес, с его неухоженностью, неприбранностью и в то же время аккуратностью и естественностью буреломов, упавшего сухостоя, неутоптанной травы и неизломанного кустарника. Картина сменилась, стала крупней, просторней, очень четкой и ясной. Лес и поляна высвечивались тем же серебристым зыбким светом, что и воздух над парком, так же наполнявшим экран тревожной, дрожащей сутью. Крашеву показалось, что пусковая установка должна быть где-то рядом — за парком, в лесу.
— Нет, — скрипуче сказал Фанерный Бык, как бы прочитав мысли Крашева. — Пусковая установка далеко. Для ракеты нужен разбег.
— Но зачем все это? — спросил Крашев.
— Для тебя, — усмехнулся Фанерный Бык. — Хотя программа шире. Но нас она не интересует. Важно, чтобы это случилось с тобой.
— Что случилось?
— Я же сказал тебе: ты меняешься. Ты перестаешь быть «другим человеком». Но ты нужен нам. Вот для этого и послужит ракета.
— Но ракеты разрушают.
— Как ты изменился, — покачал головой Фанерный Бык. — Ты уже не веришь мне. А ракеты и созидают, говоря высоким слогом. И ты прекрасно это знаешь. На твоем родном юге ракетами разгоняют градоносные тучи.
— Верно, — сказал Крашев. — Так защищают виноград.
— Вот видишь. А есть метеорологические ракеты, космические, наконец. Все они служат человеку.
— Но зачем та, о которой ты говоришь?
— Она медицинская. Делает людей «другими». Впрочем, — усмехнулся Фанерный Бык, — внешность она не меняет. Все очень просто. В головной части ракеты — особый аппарат. Через несколько минут после старта ракета появится вон там, — Фанерный Бак неуклюже ткнул рукой в небо. — Это будет высоко, и, кроме огня ракеты, мы ничего не увидим. Но дело будет сделано. Аппарат испустит особые лучи, и все, кто попадет в сектор действия, станут «другими людьми». И ты перестанешь меняться.
— Но ведь в секторе могут оказаться очень многие люди. Зачем же им становиться «другими людьми»?
— Не знаю, — раздраженно сказал Фанерный Бык. — Это вне моей компетенции. Хотя что плохого в том, что люди станут «другими»? Ведь я «другой человек», и ты в общем тоже.
— Но если, я «другой человек», зачем же меня облучать?
— Облучать будут не тебя. — Фанерный Бык говорил невпопад и оглядывался, будто кто-то дергал его. Но в парке было все так же тихо и пусто. — Хотя хорошая доза и тебе не помешает… Облучать будут тех, кто мешает тебе, заставляет меняться. — Фанерный Бык опять резко, как флюгер, повернулся на одном месте, а Крашев посмотрел на экран.