Время ушло

Лесина Екатерина

— Страшно теперь оглянуться: смотри! По небу мчатся багровые тучи…

— Что вы сказали? — вежливо поинтересовалась Эмили.

Чудовище приближалось. Оно летело, цепляясь за кости несчастного Змея. И тот, не в силах вырваться, кричал. Звук уходил в землю и, ударяясь в сухое русло Хвергельмира, летел назад, к Повешенному.

— …воинов кровь окрасила воздух…

— Кровь? Поверьте, здесь никогда и никого не убивали. По-моему, насильственная смерть — такой же пережиток прошлого, как и манера носить с собой

черепа. В современном обществе это неприемлемо.

— …только валькириям это воспеть…

Грохот близился, а небо оставалось пустым.

И Повешенный зажмурился. Кто он таков, чтобы спорить с богами?

— Извините, — попросила Эмили, когда фарфоровые чашки перестали прыгать по столу. — Но не могли бы эту палку вынуть? На время. Всего лишь на время.

Негнущимися пальцами Повешенный дернул обломок древка. Клинок копья зацепился за ребра и, хрустнув, отлетел.

— Замечательно! — Эмили изобразила лучшую свою улыбку.

Чудовище приходило еженедельно. Повешенный чуял его приближение задолго до момента, когда закопченная туша проламывала горизонт. Плюясь дымом и пламенем, она подползала к городу и останавливалась, чтобы поглазеть на Повешенного. Он в свою очередь смотрел на него.

Зверя звали Паровоз. Эмили утверждала, что бояться его не стоит, поскольку Паровоз и Железная дорога — вещи полезные, но Повешенный видел истинную суть.

Раскаленные докрасна железные кости, кипящую кровь и шкуру, пробить которую не смогло бы ни копье, ни меч, ни даже молния. Он был огромен. Силен. И почитаем людьми.

Он был новым Богом и желал, чтобы Повешенный тоже склонился перед его мощью.

Осколок копья требовал иного.

Повешенный не знал, где правда, и вскоре перестал ее искать.

Он просто был, проходя сквозь череду дней, одинаковых, как чашки из вечного сервиза Эмили Хандервуд. В этом существовании находилось место для воскресных проповедей и субботних чаепитий, устраиваемых на Большом камне. Повешенный выносил столы и расставлял их крестом, пусть форма эта вызывала смутное отторжение, как и черные скатерти, что появлялись из корзины кривой старухи. Скатерти были накрахмалены и, расправляясь, хрустели. Старуха морщилась и убирала вуаль с лица. Тогда Повешенный отворачивался, не смея глядеть: казалось, старуха смеется над ним.

Накрыв столы, она исчезала, оставляя смутно знакомый запах, разгадать который у Повешенного не получалось. Да и жил этот запах сущие мгновенья. А стоило ему исчезнуть, как Повешенный забывал и о старухе, и о стыде, и о страхе.

Вскоре у него появилось собственное место за столом и табличка, правда, пустая: имени своего Повешенный так и не вспомнил.

— Просто у них тогда были очень сложные и неблагозвучные имена, — объясняла Эмили всем и каждому.

Она же взяла на себя труд представлять Повешенного новеньким.

— Это

Повешенный, — говорила она и гордо добавляла: — Я его открыла. Не обращайте внимания, он с этим черепом не расстается. Совершеннейший чудак!

И все соглашались: дескать, каких только чудачеств не встретится в мире.

Новички приносили рассказы, а одна — бледноликая Мари со сложной фамилией, которую писали через черточку — светящийся камень. От камня разило смертью, но Эмили вновь лишь посмеялась:

— Это прогресс! Просто поразительно, до чего же вы скептичны к прогрессу! — сказала она и стала заглядывать к Мари на чай.

У Мари имелся муж, столь же бледный, как она, и светящийся, как камень. Он страдал мигренями и редко выходил из дому, появляясь лишь на обязательных чаепитиях.

— Признаться, я представлял это место несколько иным, — как-то заметил он, ни к кому не обращаясь.

— Место чудесное! — поспешила заверить Эмили. — Я вот ни капельки не жалею, что приехала сюда. Вы представляете, я ехала еще на дилижансе! Это был настоящий ужас, я вам скажу. Тряска, тряска, тряска… я думала, что меня на косточки растрясет.

Повешенный встал.

— А уж про то, что с багажом творится, и говорить не стоит. Моя коллекция прибыла в совершенно отвратительном состоянии…

Он шел быстро, и сухая трава хрустела под ногами.

— …две недели я занималась только тем, что чинила…

Дорога лежала. Две половины Великого Змея, деревянными ребрами вросшие в землю. Они отражались в небе, прокладывая тени по облакам, сминая твердь и перечеркивая солнце.

— Хьёртримуль! — крикнул Повешенный. — Хильд! Я помню ваши имена!

Раздавленное солнце смотрело вниз.

— Саннгрид! — крик, исходивший изнутри, тревожил копье.

Оно ворочалось и стучалось о ребра, совсем как язык церковного колокола. И каждый удар обессиливал Повешенного. Последнее имя вырвалось хрипом:

— Свипуль…

Он упал на землю, но та была холодна, и лишь песок сочился сквозь пальцы, черный и густой, как кровь.

— Я помню, — прошептал Повешенный, касаясь дыры в боку. — Я помню…

— Тогда покоя вам не видать, — сказал светящийся муж бледноликой Мари, подавая руку. — Слышите?

Металл плакал и рвался на свободу. Раскачивались шпалы, и корни их раздирали мертвую плоть незнакомого мира. Привычный страх сковал Повешенного, и даже копье внутри затихло.

— Все меняется. Время идет…

Муж Мари, повернувшись к Зверю спиной, зашагал прочь. Повешенному остались слова.

— Время идет.

Зверь пролетел, обдав жаром и вонью.

— Время уходит.

Рев чудовища оглушил. Но теперь Повешенный знал, что делать.

— Но это же вздор! И нелепица! — Эмили бежала, но все равно не успевала за Повешенным.