Время спать
Шрифт:
— Манда, — повторяет она, смакуя это слово (поверьте, я лишь хочу объяснить, как она произносит это, но, честно, у меня и в мыслях нет каламбурить).
Бабушка поднимает невинный взгляд:
— А что это такое?
Некоторые начинают испуганно переглядываться; другие решают прокашляться; мне на мгновение кажется, что отец готов ответить на этот вопрос.
— Отвратительно! — доносится из угла комнаты.
Это мистер Фингельстон, «Еврейские новости» лежат у него на коленях.
— Я таких слов с траншейных
Он сворачивает газету и выходит из комнаты, уверенный, что производит впечатление глубоко оскорбленного человека, но на самом деле прекрасно видно, как он торжествует.
Мутти, почувствовав, что, возможно, сказала нечто не очень уместное, захлопывает книгу, как захлопнула когда-то свой ящик Пандора, но уже поздно. Затем бабушка замечает еще какие-то слова, напечатанные на обратной стороне книги.
— «„Я ухожу“. Генерал Монтгомери», — произносит она.
Вся комната облегченно выдыхает; это просто шутка.
— Хм, — хмурится Мутти. — Ничего удивительного. После такого-то.
15
— «Призрак»?
— Да.
— Это где парень такой, с курчавыми волосами? Он еще похож на каменщика-гея.
— Да, с Патриком Суэйзи.
Лицо Дины, залитое люминесцентным светом магазина «Блокбастер видео» на Килберн-хай-роуд, отражается на блестящей коробке от «Призрака» между Деми Мур и Вупи Голдберг.
— Это и есть твой самый любимый фильм?
— Да, — решительно заявляю я. — Ну, один из самых любимых.
Не отвечая ничего, она кладет пустую коробку обратно на полку. Из секции «Для взрослых» слышится нарочито громкий, даже вызывающий смех четырех юнцов, склонившихся над какой-то кассетой. По расставленным повсюду телевизорам крутят «Один дома».
— Ты собираешься выкинуть такой же кунштюк, что и с «Карпентерс»? — спрашивает она, оборачиваясь ко мне. — Это у тебя постмодернистская ироническая любовь к китчу и дешевым сантиментам?
Кунштюк? Китч? В доме Бена всего два месяца, а уже разговаривает на этом чертовом идише.
— Нет. Мне совершенно искренне нравятся «Карпентерс» и совершенно искренне нравится «Призрак».
Дина явно сомневается. Судя по звукам из отдела «Для взрослых», ребята решили поиграть в Бивиса и Баттхеда.
— А как насчет… — взгляд ее скользит по другой полке, — «Манон с источников» с Ивом Монтаном?
— Ой, да не хочу я эту фигню с субтитрами смотреть.
— Нет, я так и знала!
Она отворачивается, сложив руки.
— Что?
Она смотрит в пол, самодовольно улыбаясь.
— Чтоты знала? — не выдерживаю я.
В моем голосе уже чувствуются раздраженные нотки. Дина поднимает глаза:
— Дело ведь не в том, что тебе на самом деле нравятся такие фильмы, как «Призрак»? Ты заявляешь о своем неприятии авторского кино.
— Нет, что ты…
Я зачем-то сопротивляюсь вызванному словами Дины желанию высказаться, сопротивляюсь как муха инсектициду.
— …то
— «Скорость!» — кричит какая-то блондинка у соседней стойки. — Ну… Там пакистанец еще играет.
— Он не пакистанец, — кричит ей в ответ подруга, тоже блондинка, отрываясь от разговора с человеком азиатской внешности, тупо засовывающим кассеты в коробки. — Он гаваец!
— А в чем же тогда дело? — не понимает Дина.
— Ну, в восемнадцать я только и смотрел, что авторское кино, — объясняю я. — «Страсть» Годара, «Замужество Марии Браун» Фассбиндера. «Контракт рисовальщика» Гринуэя. В то время «Контракт рисовальщика» был моим любимым фильмом.
— И что потом случилось?
— Потом я посмотрел «Инопланетянина» Спилберга.
— «Инопланетянина»?!
— Ну да.
— Как это получилось, если ты ходил только на авторское кино?
— Шутки ради. Подумал, что если я, представитель богемы, с высоты своего понимания погляжу такой фильм, то это будет забавно.
— И что?.. — спрашивает Дина.
— Да то, что я, блин, вообще никогда так не плакал в своей жизни.
Это правда. Даже через десять минут после окончания фильма у меня не просто лицо было заплаканное, я захлебывался в слезах — в бесконечном потоке слез. Это была божественная манипуляция моими эмоциями. Стивен Спилберг взорвал дамбу в моем сердце.
— Так что, — подытоживаю я, снова беря в руки «Призрака», — большего мне на самом деле от фильмов не надо: они лишь должны заставлять меня расплакаться.
— Но это же элементарная манипуляция.
— Я знаю.
— А что в этом хорошего?
— Все. Это прекрасно. Я начинаю лучше себя чувствовать. Слушай, если ты так не хочешь, чтобы тобой манипулировали, то можно было просто остаться дома и посмотреть «Обратный отсчет».
Она права. Это протест против авторского кино. Дело в том, что авторское кино заставляет зрителя сконцентрироваться на себе самом, на себе как на субъекте, смотрящем фильм, или еще на какой-нибудь постструктуралистской ерунде; а ведь великое кино — это попытка заставить зрителя уйтиот самого себя, именно поэтому фильмы смотрят — видео не в счет — в громадных темных залах, где сотни крошечных «я» проглатываются огромным экраном. А самый лучший способ уйти от себя — это плач, когда слезы льются оттого, что прошла любовь, вернулась надежда, пришла смерть. И любовь, и надежда, и смерть — это ведь все происходит с вымышленным персонажем, а не с тобой.Совсем иначе плачешь, глядя на чью-то беду или на голодающих детей по телевизору: ты не можешь забыться в слезах, поскольку такой плач — в той или иной степени сознательное действие. Слезы во время фильма — это нечто всеобъемлющее и освобождающее, это отказ от всевластия «я»; иногда мне кажется, что моя сущность выплескивается ведрами из глаз.