Время шинигами
Шрифт:
– Пусть Тиё пришлет кого-нибудь убрать двор, – приказала я, увидев после себя грязные следы на камнях. Грязь больше беспокоила Тиё, чем меня, но я хотела, чтобы страж оставил меня одну.
– Да, Ваше Величество, – сказал он, растворяясь во тьме.
Прежде чем войти внутрь, я направилась к западному крылу двора, где тьма густела, словно патока, цепляясь за мои сандалии. Спустя несколько шагов я уже не могла разглядеть свои руки – и это с моим-то зрением шинигами. Мир сжался до медленного сердцебиения и струящегося по коже холодного пота; по мере того как мрак сгущался, на плечи все сильнее давила тяжесть тысячи миров.
На
Я уперлась в стену, чувствуя, как скрипят мои кости и протестуют суставы. Я была достаточно сильна еще до того, как стала богиней, могла стирать в пыль кирпичи и скручивать сталь словно тесто. После того как я стала богиней, мой гнев мог заставить дрожать горы, а мое прикосновение – разбивать алмазы. И все же стена, отделявшая меня от непроглядной тьмы, не поддавалась. С годами она ослабла – я слышала, как поскрипывают крошечные трещины, – но тем не менее продолжала стоять.
Поначалу я могла сидеть перед ней часами, ударяя в нее кулаком, ломая пальцы и выбивая запястья, но теперь я знала, что, сколько бы времени я ни потратила на удары, это не поможет, если я не буду достаточно сильна. Чтобы ослабить барьер, нужно поглотить больше душ. Так что, вместо того чтобы продолжать стучать по стене, я уронила подбородок на руки и уставилась во мрак, шепча тайную молитву и надеясь, что где-то там, в этой темной бесконечности, Нивен может услышать меня.
Находясь в отчаянии, люди предлагали мне все что угодно, лишь бы избавить себя и своих близких от страданий. Но мне больше некому было молиться. Я сменила на троне собственную богиню и теперь знала жестокую правду: божества так же беспомощны, как и люди, когда дело касается того, что действительно важно.
Я поднялась на ноги и поплелась обратно к дверям дворца, где, вытянувшись на посту, стояли еще два теневых стража. Как только я подошла, они поклонились, затем подняли большие металлические решетки, преграждавшие путь в замок, и впустили меня внутрь.
Тиё ждала прямо за дверьми со скрещенными на груди руками. Из всех служанок, оставленных Идзанами, я выбрала ее. Несмотря на то что Смерть часто размывает черты лиц, во взгляде Тиё всегда читалась готовность к внезапной атаке. Она была единственной служанкой, которая, казалось, сохранила частицу своей души после того, как шинигами съел ее сердце. У всех других были пустые глаза и поникшие от страха плечи, но на лице Тиё, когда я вызывала у нее недовольство, появлялось кислое выражение, которое нравилось мне намного больше. Я предполагала, что она умерла где-то в тридцать с небольшим, хотя строгость старила ее.
– На этот раз вы задержались, – заметила Тиё, хмуро глядя на грязные следы позади меня. – Богиня смерти разучилась быстро убивать?
– Как будто я заставила тебя ждать, – хмыкнула я, шагнув в дверной проем.
Тиё даже не пыталась скрыть неодобрение по поводу моего дополнительного сбора душ. Но она помогала мне, потому что я была ее богиней и попросила ее об этом, а ей хотелось верить, что богиня лучше знает, как поступить, хотя мы обе понимали, что это не так.
Взмахом руки я зажгла в коридоре церемониальные свечи, осветив дворец тусклым источником. Тиё вздрогнула, как будто я запустила фейерверки, но я проигнорировала это и прошла мимо,
Одно из многих изменений, которые я ввела после получения власти над Царством Вечной Ночи Идзанами, заключалось в том, что я всегда оставляла во дворце хотя бы слабый свет. Несмотря на то что с моими способностями шинигами я различала мебель и настенные картины даже в полном мраке, я также начала видеть лица там, где их быть не могло. В бесформенном вихре тьмы они возникали осколками и сливались воедино – смутные кошмары, которые рассеивались, стоило мне моргнуть, и появлялись вновь, когда я отворачивалась.
Тиё с поклоном открыла дверь в ванную комнату. Она попыталась, как и каждый день до этого, помочь мне раздеться, но я остановила ее взмахом руки. Другие слуги наполняли ванну обжигающе горячей водой. Я сбросила свою грязную одежду, оставив ее лежать на полу мокрой кучей.
– Сожги это, – велела я Тиё, залезая в ванну.
Моя одежда провоняла кровью, и спасти ее было невозможно, даже если бы я захотела.
– Обычно божества не тратят столько кимоно впустую, – упрекнула она меня, собирая грязный ворох ткани.
– Обычно божества ничего не делают, – парировала я, вымывая кровь из-под ногтей. – Они лишь наслаждаются человеческими молитвами, пока их подчиненные делают за них всю грязную работу. Но у меня есть задачи, выполнить которые правильно могу только я.
Тиё что-то уклончиво промычала себе под нос – она всегда так делала, когда не могла подобрать достаточно вежливые слова, чтобы ответить своей богине. Однако спорить Тиё не стала. Истории всех синтоистских божеств наполнены великими приключениями, грандиозными завоеваниями и слезливыми трагедиями, но все это происходило во времена зарождения мира. Начиная же с эпохи современности особенно деятельным, казалось, никто из них не был.
Хотя я и не ожидала, что кто-то из них примет меня с распростертыми объятиями, никто даже не соизволил послать мне весточку. Тиё немного рассказывала мне об их деяниях: когда по Японии проносились тайфуны, это, скорее всего, было дело рук Фудзина, бога ветра. А если начинало расти население – это вступала Инари, богиня плодородия. Однако никто из них никогда не осушал моря, не окрашивал небо в пурпурный цвет и не совершал богоподобного чуда – словом, не делал ничего, что нельзя было бы объяснить природой или удачей. Я представляла их безвылазно сидящими в своих дворцах и праздно наблюдающими за переменчивыми ветрами.
– Случилось ли в мое отсутствие что-нибудь важное? – спросила я.
Тиё прекрасно понимала, что под словом «важное» я имела в виду любую ситуацию, с которой мне нужно разобраться немедленно, потому что в противном случае мир рисковал погрузиться в хаос и разруху. Со всем остальным она могла справиться сама.
– В Ёми все спокойно, Ваше Величество, – ответила она. – Сейчас Обон – а значит, мертвые наверху.
Каждый год я неизменно забывала о фестивале Обон, пока он не подкрадывался вплотную, отмечая увядание лета и уход еще одного года, за который ничего не изменилось. Сейчас этот праздник стал буддийским, но я соблюдала его как синтоистская богиня, потому что эти две религии давно переплелись в жизнях японцев. Каждый год души умерших возвращаются в свои родные земные города, следуя за зажженными огнями. Спустя три дня празднеств и танцев огонь провожает мертвых обратно в Ёми. Обычно это означает, что меня никто не побеспокоит целых три дня.