Время - ноль
Шрифт:
– Быстрей давай, салага! – прикрикнул на Сергея Ашраф Валиев, «дед», толстый, длиннорукий и волосатый азербайджанец, похожий на раскормленную обезьяну. Он запустил в кастрюлю широкую лапу, казавшуюся черной из-за густых волос, выхватил несколько желто-белых картофелин, убедился, что глазков нет, швырнул назад, обрызгав Сергея. – Еще десять чисти и хватит, да.
Десять так десять, всё равно спешить ни к чему. В армии новая работа появляется быстрее, чем выполнишь предыдущую, всю не переделаешь, а если Ашраф раздражен, значит, придется потрудиться обоим. Работа – едва ли не единственное, что лишает повара ленивого благодушия, которое не позволяет ему даже над
Валиев, засунув руки в карманы короткой, до пупа, белой поварской куртки, медленно расхаживал по кухне. Во рту у него дымилась сигарета без фильтра, обслюнявленная у губ. Несколько раз он останавливался у окна и, напоминая пассажира, ожидающего отложенный рейс в аэропорту, сначала с надеждой, а потом с тоской смотрел, не изменилась ли погода к лучшему. Убедившись, что всё ещё идет снег, издавал горлом что-то среднее между рычанием и сытой отрыжкой и выпускал облачко сигаретного дыма. Когда сигарета истлела почти до губ, остановился рядом с Сергеем, выплюнул окурок в картофельные очистки и недовольно буркнул:
– Бери балдичку, иди за мной, да.
Сергей взял видавшую виды кувалду с обрезанной ручкой, захватанной до черноты. Бойки стальной головки были блестящие, с темными конопушками, вогнутые в центре и с заусеницами по краям: по многим балдам погуляли.
На заставе имелось подсобное хозяйство, откармливали бычков и свиней. В хлеву до рези в глазах воняло навозом. Животные тревожно шарахались от людей, жались к стенам. Повар выбрал красновато-рыжего бычка с белой звездочкой во лбу. Приговаривая бычку на ухо мягкие на звук слова на азербайджанском языке, Валиев повел его из хлева. Животное не верило человеку, дрожало всем телом и поливало из стороны в сторону желтой мочой. Бычка привязали старым собачьим поводком к волейбольному столбу. Повар взялся левой рукой за едва проклюнувшийся рог, а правой погладил звездочку.
– Сюда бей. Сильно бей, да.
Бычок доверчиво потянулся мордой к Сергею, обнюхал. Мясистые ноздри шевелились забавно, по-детски, и в такт им дергались лопухи заросших рыжей шерстью ушей.
– Что стоишь?! Бей, да!
Сергей неуверенно поднял кувалду, прицелился и, зажмурившись до гудения в ушах, ударил. Что-то хрустнуло: то ли лобовая кость бычка, то ли до боли сжатые зубы Сергея. Под звездочкой вздулась опухоль. Белые шерстинки встали дыбом и быстро покраснели. Длинные редкие толстые ресницы бычка затрепетали, будто от ласкового ветерка, медленно разлепились и открыли большие черносливы глаз, переполненных зрачками. Каждый глаз стал похож на завалившийся на бок негатив ноля. Таким Сергею представлялось окончание приказов «Время – ноль!». Когда слышал эту подстегивающую, как щелчок кнута фразу, то казалось, что его самого, как бильярдный шар, вогнали в овальную лузу черной дыры такого ноля, где нет времени, а значит, нет и жизни, и появятся то и другое лишь после выполнения приказа. А если и есть там время, то отрицательное – минус дна минуты, минус две, минус три...
Вдруг по зрачкам пробежала рябь, и Сергей
– ...бей! Я твою маму!.. – орал Валиев.
Вздохнул Сергей со всхлипом воздух и, глядя бычку в покрасневшие глаза, долбанул еще раз. Глаза потухли, зашторились веками, голова опустилась. Блеснул нож, по дну таза застучали тяжелые капли.
Потом Сергей, очумевший от запаха крови, рубал парное мясо и повторял про себя, что это обычная говядина, такая же, как в магазине, из нее мать борщи варила. И вроде бы успокоился, но, закончив около полуночи работу на кухне, долго стирал свое и «дедово» хэбэ и тер щеткой руки, чтобы избавиться от жирного запаха свежатины.
Высушив утюгом оба хэбэ, Сергей сложил «дедово» на табуретке у пустой кровати, пошел к своей.
В спальню влетел рядовой Колий, вечно цеплявшийся к «молодым».
– Ты чего здесь, салага?! Тебе по уставу не положено так рано ложиться. А ну, марш работать! – грозно приказал Колий, обдав запахом свежих огурцов.
Утром из Сергеевой тумбочки пропал флакон лосьона «Огуречный». Второй флакон, наполовину пустой, не тронули. Теперь, видать, пришел и его черед. Уж кому-кому, а Колию отдавать второй флакон Сергей не собирался.
– Я всё сделал, – спокойно ответил он.
– Ты что, не понял, сынок?! – Колий подошел вплотную, заложил руки за спину и закачался с носков на пятки, словно никак не мог выбрать, вперед упасть или назад.
– А не пошел бы ты?! – ответил Гринченко тихо, но с угрозой. Было бы кому цепляться! На полгода больше прослужил, а выделывается похлеще «деда».
Колий удивленно замер на носках, затем резко опустился на полную стопу и врезал с правой.
Сергей долго потом не мог объяснить даже самому себе, как в руке оказалась табуретка. Объясняй – не объясняй, а новые зубы у Колия не вырастут.
Сергей Гринченко лежал на застеленной кровати одетый, свесив ноги в сапогах к полу. Только что служба закончила приборку, и там, где на влажные доски падал солнечный свет, воздух колебался от пара. Денек выдался хоть куда, горные вершины сверкают – смотреть больно. Так же слепила во время допроса настольная лампа.
– ...Повторяю: кто вас ударил?
– Никто. Поскользнулся на крыльце и ударился о столб.
– Это мы уже слышали. Повторяю: кто вас ударил?
– Ну, я же сказал. Поскользнулся...
Утром Сергей минут пятнадцать гримировал свой подбитый глаз. Как старший наряда, Гринченко стоял в первой шеренге, и все его старания оказались напрасными. Командир заставы болезненно скривился, точно смотрел не на Сергея, а в зеркало, и обиженным тоном приказал:
– Выйти из строя. В казарму шагом марш.
Через три часа на заставу прикатили два майора из особого отдела отряда. Они расположились в кабинете замполита, зашторили окно. Выключили верхний свет и направили настольную лампу Гринченко в лицо, отчего на стене за его спиной отпечаталась ссутулившаяся тень, а может, и не тень, а сокровенные мысли, и оба следователя – и тот, который сидел за столом, монотонно повторял вопрос и постукивал ручкой по протоколу допроса, и тот, который молча сидел сбоку, вытянув почти к Сергею скрещенные ноги в начищенных до блеска ботинках, – читают мысли, и глупо врать.