Время любить
Шрифт:
– Это он, Андрюша! – услышал он испуганный голос Марии. – Господи, он жив?!
Взглянув на лизавшее капот пламя, Андрей грубо крикнул:
– Беги к обочине, слышишь?!
Девушка удивленно взглянула на него и послушно побежала к шоссе. Андрей поднял раненого, как ребенка, на руки и торопливо зашагал за ней. Круглая голова на короткой шее безвольно покачивалась, кровь из раны в предплечье капала на зеленую траву, испачкала Андрею синие потертые джинсы, рубашку. Он осторожно опустил человека на землю, нагнулся и стал слушать сердце.
– Живой, – пробормотал он негромко и бросил взгляд на машину, почти не видимую за смятыми кустами.
Кажется, пламя стало
– Я всегда считал, что машина взрывается при аварии только в кино. Это так эффектно, – негромко произнес Андрей, глядя на бушующее пламя. Запахло горящей обшивкой, резиной. Андрей резко повернулся к побледневшей девушке: – Вот что, Мария, ты сядешь в кузов вместе с ним, ну поддержишь его за голову, а я погоню в ближайший медпункт. По-моему, впереди большой поселок, там наверняка ГАИ и медпункт.
– Он… не умрет, Андрюша?
Но тот уже не слышал, он подбежал к своей машине, откинул задний металлический борт, бегом вернулся и, снова взяв на руки раненого, понес к машине. Мария шла за ним.
– Лезь в кузов, – командовал Андрей. – Подсунь ладони под голову! Да не бойся, не укусит!
Устроив раненого на металлическом полу, он достал из кабины свою светлую куртку, подложил под голову. Девушка смотрела на него расширившимися потемневшими глазами, нижняя пухлая губа у нее чуть заметно дрожала.
– А ведь я могла быть в этой машине… – потерянным голосом произнесла она. – Этот самый дядечка уговаривал меня поехать с ним. Говорит, с музыкой прокачу. И вот прокатился…..
– Я поеду быстро, ты смотри, чтобы он не стукнулся обо что-нибудь, – подавая девушке сумку, говорил Андрей. – Сядь рядом на этот чертов бак и придерживай его.
Мария, однако, уселась прямо на пол, вытянула почти до борта свои длинные ноги и осторожно положила голову человека на колени. Губы раненого искривились, он издал негромкий стон.
– Слава богу, живой, – прошептала Мария.
– Может быть, я все-таки не зря родился, если спас одного человека от верной смерти? – задумчиво глядя на дымящуюся за кустами машину, проговорил Андрей.
– А что бы делала тогда я? – тихо произнесла Мария.
– Ты? – перевел на нее недоуменный взгляд Андрей.
– Как бы я жила на белом свете, если бы не было тебя, дорогой?..
– Жизнь и смерть ходят совсем рядом, – сказал он. – Как влюбленные, рука об руку.
– Я никогда о смерти не думала…
– А зачем о ней думать? Я где-то прочел: смерти не нужно бояться, пока мы живы – ее нет, а когда она придет – нас не будет.
– Мрачная цитата, – заметила Мария.
Андрей откинул рукой волосы с глаз и пошел к кабине. Грузовик свирепо взревел, рванулся с места.
Над горящей машиной на большой высоте совершал свои плавные круги облитый солнцем золотистый ястреб.
2
Большой абросимовский дом смотрел на дорогу пятью окнами. Наверху балкончик с застекленной дверью в верхнюю пристройку. Невысокие яблони стояли между грядками ровными рядами, как солдаты в строю, у палисадника густо разрослись пахучая черная смородина и колючий крыжовник. На грядках вызревала крупная клубника. Рядом с калиткой большие высокие ворота, которые подпирались дубовой перекладиной и запирались на висячий замок. Зацементированная узкая тропинка вела к покрашенному зеленой краской крыльцу. Вдоль забора, отделяющего участок Абросимовых
Когда-то перед домом стояли четыре красавицы сосны, теперь сохранились лишь две. Советская Армия освобождала Андреевку в 1943 году, снаряд угодил в крайнюю сосну и расщепил ее пополам. Две оставшиеся сосны могуче развернули свои огромные ветви по сторонам, толстые, в лепешках серой коры стволы и вдвоем не обхватить. В просвете между соснами виднелась белая оцинкованная крыша железнодорожного вокзала с конусной башенкой. Вокзал в войну не пострадал, хотя немало на путях взорвалось фугасных бомб.
В доме Абросимовых в это июньское лето собралось пятнадцать близких родственников, не считая Марию Знаменскую, приехавшую с Андреем Абросимовым. Взрослые оживленно хлопотали по хозяйству, готовились к семейному празднику, молодежь с утра ушла на Лысуху купаться, самые маленькие Абросимовы, Казаковы, Дерюгины шныряли по дому, комнатам, залезали на чердак покопаться в старых вещах и книгах. За ними зорко следил Григорий Елисеевич Дерюгин. То и дело слышался его негромкий укоряющий голос:
– Ой-я-я! Ты зачем, Сережа, надел соломенную шляпу? Повесь на место. А ты, Оля, опять топталась на траве? Шли бы лучше за ворота, там и гуляли, а то крутятся под ногами, мешают, одна от вас морока!..
– Папа, ну куда ты их гонишь? – возражала его дочь Нина Григорьевна. – Выбегут на дорогу, а там машины… Пусть поиграют на лужайке.
– Ой-я-я! – ворчал Дерюгин. – Мы тут с Федором Федоровичем каждую травинку бережем, а они все затопчут.
– Для кого бережете? – вступала в разговор полная русоволосая сестра Вадима, Галина Федоровна. – На то и трава, чтобы по ней ходить.
– Это тимофеевка, мы с Федором Федоровичем за семенами в колхоз ходили, – отвечал Григорий Елисеевич. – Скосим, отнесем соседке, а она нас молоком обеспечивает.
– Приехали на природу! – негромко, чтобы не услышал Дерюгин, говорила чернявая жена брата Вадима, Геннадия Федоровича Казакова. – Ступить на траву нельзя, сорвать ягоду – упаси бог! Это же дети…
– Папа, я тебе привезла мемуары Рокоссовского, – переводила разговор на другое младшая дочь Дерюгина, Надежда Григорьевна. – А книгу маршала Штеменко не достала.
– Штеменко был генералом армии, – солидно поправлял Григорий Елисеевич.
Федор Федорович Казаков, худой, морщинистый, с седоватыми жидкими волосами, сидя во дворе на низкой скамейке, чистил картошку. На узкой спине, обтянутой выгоревшим железнодорожным кителем, выступали острые лопатки. Очищенные клубни он бросал в эмалированную миску. У ног его на траве пристроилась десятилетняя внучка Марина. Она с увлечением читала книжку. Когда на страницу попали капли от брошенной в миску картофелины, девочка вскинула на старика темные глаза и недовольно произнесла: