Время крови
Шрифт:
– Пусть отдыхает, не говори ему сразу, не то сорвётся с места, чёрт неугомонный, а ему отлежаться в тепле надобно. Вон кашель какой! Сквозь стены пробивает.
Утром, когда Галкин плюхнулся в сани, к нему подбежал, плотно укутанный в меха, Селевёрстов и решительно заявил:
– Я еду с тобой.
– Это что за новости такие? – Галкин насупился.
– Боюсь я оставаться здесь без тебя, Саша.
– Глупости. Мне надо быстро ехать, без задержек. Ты не сможешь, устанешь. После той пурги придётся много ногами работать. Борис
– Я смогу, – настаивал Иван, зачем-то похлопывая по спине ближайшего оленя, лениво жевавшего жвачку.
– Чего ты перепугался? Тут Борис остаётся, ты будешь при нём как у Христа за пазухой.
– Не в этом дело. Я хочу с тобой. Я решил твёрдо, в конце концов, я имею право. У тебя своё беспокойство, у меня – моё.
После нескольких минут препирательств Галкин махнул рукой, приглашая Ивана в сани, сам же поднялся и взял в руки поводья.
– Бес в тебя вселился, так пеняй на себя, коли что не так будет. Чеинг! – Галкин издал якутский возглас, каким туземцы обычно приглашали к какому-нибудь действию. – Мат, мат, пошли, рогатые!
Тронулись, полозья заскрипели. Галкин плюхнулся в сани и взял в руки длинный гибкий шест, чтобы погонять оленей.
– Это в тебя бес вселился, Саша, – возразил Селевёрстов, качнувшись от рывка саней.
Едва стало известно об отъезде Галкина и Селевёрстова, поднялся переполох. Белоусов бросился распинать Тунгусов за то, что они не донесли вовремя о намерениях Галкина. Оленеводы только разводили руками.
– Начальник решай, наша говори «да». Зачем наша говори тебе, что начальник уезжай? Начальник имей главный голова.
Казаку нечего было возразить им, и он громко чертыхнулся, повернувшись к ним спиной. В ту же минуту Тунгусы наперебой залопотали на своём языке.
– Что такое ещё? – обернулся Белоусов и увидел приближавшуюся к зимовью человеческую фигуру на лыжах. – Это что за явление? Откуда?
Тунгусы в один голос ответили:
– Якут Эсэ, Человек-Медведь, большой шаман!
– Почём вам известно? – удивился Белоусов. – Он из ваших, что ли?
Откуда ни возьмись, возле казака вырос Аким и подёргал казака за локоть:
– Начальник приезжай с ним на перевал, когда ты ходи на Амга.
– Ах, это, значит, тот самый Якут, которого Александр Афанасьевич нанял проводником?
Из дома выглянул повар.
– Щи поспели, давайте в трапезную… Э, никак Медведь наш объявился? Ты где пропадал, Миша? Неужто ты и вправду осерчал в тот раз?
– А что тут произошло? – полюбопытствовал казак.
– Ерунда. Лександр Афанасич накричал на него недавно, и Миша обиделся, ушёл с зимовья.
– Как тебя, стало быть, величать-то? – подошёл Белоусов к Эсэ.
– Медведем. – Эсэ сбросил лыжи, неторопливо обвёл взглядом собравшихся и внимательно оглядел Белоусова. Раньше он не видел
– Скажи мне, а не заметил ли ты чего-нибудь подозрительного, когда по тайге рыскал в последние дни? – спросил казак.
– Ничего. Что надо было заметить? – Он снял винтовку с плеча. Ружьё он оставил в тайге, чтобы ни у кого не возникли подозрения, мол, зачем это ему с собой нужно было столько оружия.
– Да вот Александр что-то занервничал, сорвался в дорогу ни с того ни с сего. Опасается, как бы чего не случилось с ушедшим отрядом.
– Разве он уехал? – удивился Эсэ.
Возвращаясь в зимовье, он сделал изрядный крюк, чтобы появиться не со стороны Олёкмы, а из тайги, то есть с обратной стороны зимовья. Именно поэтому он не заметил, как Галкин и Селевёрстов выехали к перевалу, а Белоусов прикатил оттуда.
– Я ничего не видел, – ответил Эсэ и пошёл в чум отдыхать.
Белоусов посмотрел вслед Якуту и поднялся по дощатым ступеням в дом.
– Я слышал, ты сказал, что щи готовы, – обратился он к повару. – Что ж ты, братец, обленился совсем? Неужто у тебя нет ничего, кроме щей? Этого добра я ведь могу и в пути всегда натрескаться.
Повар пожал плечами. Все путники, уходившие с зимовья, обязательно брали с собой замороженные щи. Эти щи были сварены при первых настоящих холодах, разлиты в круглые берестяные плошки и выставлены на холод. Когда щи замерзали, их вытряхивали из посуды и складывали стопками, как обычные куски льда. Всякий уезжавший в дальний путь, брал с собой три-четыре кружочка ледяных щей. Это освобождало его от нужды готовить суп в дороге; ему нужно было лишь растопить кружок щей в котле и насытиться ими от души. Это и имел в виду Белоусов, сказав, что щами он мог полакомиться и в пути.
– Я-то думал, что вы тут, в ваших хороминах, хоть жрать стали по-настоящему. Оказывается, Александр Афанасьевич подраспустил вас тут маленько. Расслабились вы, черти. Ну, ничего, ничего.
Казак устроился за столом и, несмотря на ворчание, с удовольствием съел поставленные перед ним щи, опрокинув предварительно пару стопок водки.
– Славно, очень даже славно, – крякнул он и оглянулся.
Некоторое время он провёл в доме, беседуя с мужиками, затем направился в чум Тунгусов. Войдя внутрь, он положил горсть леденцов перед костром возле медного чайника.
– Вот вам конфет, братцы, к чаю, – сказал он Тунгусам и повернулся к Эсэ. – Здравствуй ещё раз, Медведь. Я пришёл побеседовать, если ты не имеешь ничего против. Я слышал, что ты повздорил с начальником.
– Я не ругался ни с кем.
– Я не совсем точно выразился. Но ты понимаешь, о чём я говорю, – сказал Белоусов. – Ты слышал уже, что Александр обеспокоен чем-то. Мне рассказали, что тут у вас погибло несколько человек странным образом. И вот я подумал, что наш молодой начальник каким-то образом увязал все эти события воедино. Тебе так не показалось?