Время грозы
Шрифт:
Максим свернул в переулок, потом в загаженную подворотню, пересек убогий двор, присел на корточки неподалеку от широкого окна приемки. Удачно попал, самое время. Дряхлый фургон стоял под разгрузкой, только недавно, похоже, начавшейся. Невзрачный шофер курил в сторонке, пара хмырей, похожих друг на друга, как братья-близнецы — оба чернявые, крючконосые, небритые, только один длинный, а другой ростом чуть ниже среднего, — разгружала не спеша. Длинный подавал из фургона ящики с водкой, невысокий принимал их и забрасывал в окно. Там, вероятно, был и третий, перетаскивавший ящики в подсобку или
Пожалуй, длинный, прикинул он. Или даже шофер, раз уж так повезло. Посмотрим.
Время от времени стекло звякало сильнее обычного. Тогда шофер косился на грузчиков, но ничего не говорил.
Обычная история, имитация боя. Грузчики, хотя и всегда под балдой, виртуозы своего дела. Есть норма боя, полтора процента, вырабатывают ее ровно наполовину, а показывают — будто бы всю выбрали. В фургоне двести ящиков, полтора — тридцать бутылок! — достанутся этим обормотам в синих халатах, настолько грязных, что кажутся опять-таки серыми. Ну, две — три поллитры сунут водиле, остальное себе возьмут. Чистый барыш. Без малого полторы сотни на троих… или сколько их там… С заведующим, конечно, поделятся, но все равно неплохо. Часть, само собой, выпьют, остальное толкнут на черном рынке. Даже больше выйдет, чем полторы сотни, потому что на черном рынке, без талонов — всё дороже, на треть, а то и наполовину. Так что — не меньше двухсот рваных с этой партии срубят. Хорошие деньги.
Виртуозы-то виртуозы, усмехнулся Максим, вот только недолог их век. Потому что дебилы. Глупы и жадны, меры не знают, лафа их пьянит, и палятся через два месяца, редко, когда через три. Либо сами трепаться начнут спьяну — от водки спьяну и от денег, — либо стукнет кто — да хоть супруга единоутробная или, скажем, сынуля родной, тут с этим просто, — либо местной мусорне отстегнуть пожалеют, да мало ли как спалиться можно. Смешно: все это знают — и каждый думает, что уж у него-то башка варит, уж он-то участи предшественников избежит. Ага, мудрецы. Видали-перевидали таких в лагере. Туго им там приходилось. А уж завмагам — совсем круто. Не выживают в лагере завмаги.
Да, шофер, решил Максим. Эта история поинтереснее будет. Хотя, что уж там, тоже слезы, в общем-то. И риск.
Эх, многовато риска, а масштаб — курам на смех. Надо все-таки придумать поосновательнее что-нибудь. Ведь крутится мысль, вот только не дается никак…
Плохо соображать стал. Медленно, вязко. И боли в желудке все время мешают.
Ладно, позже, позже. Пока — дело делать надо. А риск — он так и так риск.
Максим вытащил из-за пазухи коробку «Казбека», извлек папиросу, неторопливо обстучал, пошарил по карманам.
— Служивый! — крикнул он. — Огоньку не найдется?
— Ишь, буржуй, — пробурчал шофер. — Сам богато курит, а туда же, спичек нету.
— Так и ты закури, — предложил Максим, покачивая в руке коробку.
Водила с достоинством подошел, присел рядом, взял казбечину, обмял, сунул в зубы, чиркнул спичкой. Задымили.
— С Лефортовской базы? — Максим кивнул на фургон.
— С Сущевской, — ответил шофер. — Тебе-то чего?
Бред, в который уже раз оценил Максим. Есть же Таганская база, вот с нее и снабжали бы окрестные
Ну и ладно, бардак нам на руку.
— Да мне-то ничего, — равнодушно сказал он. — Разговор поддержать. Хотя, — он оживился, — вот что: добросишь до Савеловского? Мне как раз туда, а на метро, вишь, пересадок целых две, да в автобусе еще давись.
— Тебя что же, в метро пускают? — удивился шофер.
— А чего ж меня не пускать?
— Ох, фу ты, ну ты, ножки гнуты! — водила засмеялся. — А то я по посадке твоей не вижу… Кантовался же?
— Э… — Максим махнул рукой. — Кто не кантовался-то?
— Это да, — вздохнул его собеседник. — Что, полное исправление?
— А то… Ну, добросишь?
— А чего не на работе? — подозрительно осведомился водила.
— Тьфу ты, — рассердился Максим. — ОБХСС прямо. В отпуску я. А тут у… ну, у сестры ночевал. Вернее, у племянницы. Не хочешь — как хочешь. Я тебе рубль дать думал.
— Двушка, — быстро сказал шофер.
— А если в кузове?
— Торгуется, как еврей. Ладно, в кузове рупь с полтиной. Гони вперед.
«Утром деньги, вечером стулья» — едва не сорвалось с языка у Максима. Удержался. Ильфа и Петрова в этом мире когда-то знали, потом осудили, как злостных очернителей, а теперь намертво забыли. Можно и процитировать, уже не опасно, только бессмысленно.
— За рупь с полтиной, — твердо сказал он, — в кабине поеду.
— И пять казбечин, — заявил шофер. — И до Савеловского не повезу, у нас бар нет. Мне с Сущевского на Красной Армии сворачивать, там и ссажу.
— Вот ты и есть еврей, — отпарировал Максим.
Сошлись на полутора рублях, из них один вперед, и трех папиросах. С местом доставки — углом Сущевского вала и улицы Красной Армии, бывшей Шереметьевской — Максим согласился.
— Ладно уж, — проворчал он. — Прошвырнусь.
Хотя прошвыриваться совершенно не собирался.
— Давай, что ли, еще закурим, — сказал хитрый шофер. — Давай-давай, не жидись! Племянница у него… Знаем мы этих племянниц…
Максим вздохнул, протянул довольному собой куркулю папиросу (ох, и дрянь же!), поднялся, сообщил:
— Пойду отолью, приспичило.
И двинулся к подворотне. Вовсе ему не приспичило, но уж больно надоел этот примитивно-хитрый мужик. А ведь с ним еще ехать, разговаривать — порасспросить-то надо, дело требует.
В кабине ехать, до угла Красной Армии. А потом, распрощавшись с водилой, — в кузове, до базы, а там, с головой укрывшись вонючим тряпьем, что во всяком фургоне обязательно валяется, и на самую базу.
— Эй, земляк! — крикнул Максиму вслед шофер. — Тебя звать-то как? Меня Серегой, а тебя как?
— Меня тоже, — бросил Максим через плечо.
42. Среда, 5 апреля 2000
— …Вот, собственно, и всё, — заключил Максим. — Проще некуда.
Мухомор уставился на него, приоткрыв рот. Смотрел долго, даже не на Максима, а сквозь него. Потом мягко спрыгнул с подоконника, бесшумно подкрался к двери — огромный рыжий кот на охоте, — прислушался, резко толкнул дверь, выглянул в коридор, гаркнул: