Время «Ч»
Шрифт:
«Первый»:… Требовали, по нашим сведениям, ранее сумму в пятнадцать миллионов евро! А теперь вы настаиваете на гораздо… гораздо более серьезных суммах!..
«Второй» (говорит четко, но как-то… механически, с довольно длинными, паузами): Торг здесь неуместен! Собирайте деньги… иначе я гарантирую вам серьезные неприятности!! Будете тогда своих жертв считать… не на десятки или сотни… а на десятки тысяч!!
«Первый»: Не кладите трубку, Че!.. Давайте договоримся сразу, что все… гм, проблемы мы будем решать исключительно путем переговоров! Тогда мы сможем выйти на устраивающее
«Второй»: Хватит болтать! Счетчик тикает: тик-так… тик-так! Глухой?! Я сказал: соберите двадцать пять миллионов!! Для Москвы – тьфу… пустяк!..
«Первый»: Еще вот такой момент, Че… Вы называете очень крупные суммы! Надеюсь, вы понимаете, что переход столь серьезных денежных средств – из рук в руки! – организовать будет невероятно сложно! И где гарантии… что если – допустим на минутку! – мы согласимся с вашими требованиями… вы или ваша организация не возьметесь за старое и не возобновите… гм… то, чем вы сейчас пытаетесь заниматься?
«Второй»: Меняйте переговорщика! Ваш – никуда не годен! Слышите, как стучит счетчик – «тик-так, тик-так, тик-так!..» Вы что, все глухие?! Ладно, прочищу вам уши… ждите от меня новостей!..
Глава 24
Рейндж поднялся поздно, в одиннадцатом часу. «Медноволосая гадюка» при ближайшем рассмотрении оказалась ласковой кошечкой, цыпочкой, лялечкой. Кофе в постель, всякие разные приятные слова, сладкий поцелуй… в итоге подзадержались с подъемом еще минут эдак на двадцать.
Начальство, что характерно – ни гугу. Это было, конечно, странно, учитывая нынешнюю ситуацию. Но с другой стороны, он не слишком удивлялся наступившей паузе, потому что догадывался, что у руководства – того же Шувалова – и без него, без его злополучного курчалоевского дела, хлопот нынче полон рот. Не фига вообще дергаться по этому поводу. Мокрушин не раз уже убеждался на собственном примере в том, что ежели ты вдруг понадобишься матери-Родине, то она тебя, мать, в любую минуту найдет и достанет!..
– Аннушка, милая… – Рейндж решил все же поинтересоваться, как обстоят дела на службе (что вовсе не мешало ему совершать в хорошем темпе – в унисон с партнершей – поступательно-колебательные движения, держа руки на ее прохладных упругих ягодицах). – О-о… Ты звонила в контору? М-м-м… Есть что новенького… для нас?
– Да, милый… да… – прерывающимся шепотом произнесла оседлавшая его сверху медноволосая красотка. – То есть – нет… Да!.. да!.. звонила утром… ты еще спал… Никаких ЦУ для нас пока нет… «Свояк» сказал… потом!.. Нет-нет, это я говорю, что о делах – «потом»!.. О-о-о… боже… какой ты сильный!.. разве такого классного мужика можно называть «долбаным психом»?! Какие же мы бабы… о-о-о!.. все-ж-таки-дуры… да… да!.. да, милый мой!!!
Измайлова, еще толком не придя в себя после очередного сеанса сексотерапии, схватила сотовый, – тот пиликал не переставая уже добрые
Рейндж, пребывая в крайне благодушном настроении, выкурил в постели утреннюю «мальборину», допил из кружки остывший, но великолепный на вкус кофе, затем, как был, нагишом, направился в ванную, которую его напарница к этому времени уже освободила…
– Влад?! – долетело до него из-за двери.
– Что, дорогая? – прикрутив душ, спросил он.
– Я спущусь во двор! Ганс просится, надо выгулять!
– Только недолго, ладно? – отозвался он. – Я без тебя завтракать не сяду!..
Он хотел спросить, кто и на какую тему звонил Измайловой на ее служебный сотовый… даже позвал ее… но напарница, кажется, уже вышла за дверь со своим четвероногим другом.
Мокрушин втер в гладкие после бритья щеки лосьон, зачесал назад еще чуть влажные волосы, затем надел трусы и майку. Глянулся в зеркало: гм… неплохо, совсем неплохо… почти что нормальный у него видок… ласковая женщина и сон способны творить чудеса… а то еще вчера глаза у него были красные, как у кроля…
– Сердце-е, тебе-е не хо-очется покоя… – напевая вполголоса, он выбрался из ванной. – Сердце, как хорошо-о…
Одновременно с ним – сопровождаемая звуками спускаемой воды – из санузла показалась Измайлова.
– О-о… как?! – удивился Рейндж. – Вернулась? Ну и резва ты, мать!
Он еще больше изумился, когда Измайлова вдруг пылко прильнула к нему и стала осыпать его быстрыми поцелуями.
– Сладенький мой… ты сегодня был неподражаем! – как-то уж чересчур громко произнесла она. Затем, обняв старшего товарища еще крепче, жарко зашептала ему в ухо: – Звонили от «Свояка»… дело плохо… готовится твой арест… и не забывай, что здесь повсюду… кроме туалета… стоят скрытые камеры и микрофоны…
Они слились в поцелуе, и сердца у них в унисон бешено колотились в груди…
Мокрушин уединился в туалете – подруга едва не втолкнула его туда, – развернул клочок бумаги, который сунула ему в ладонь Измайлова, и стал читать:
«Во дворе стоит тран-рт «инкв-в»! Но брать тебя, думаю, будут не здесь, а в конторе… или по дороге! «Соскочишь» на 3-м по счету свет-ре! Твои сотовые на прослухе! Таксофон – контак-й – «Швогер» – новые ЦУ! Для отмазки дашь мне в глаз! Импровиз-й!!! Твоя А.».
Порванную в клочья записку-предупреждение Рейндж спустил в унитаз. Когда он вышел из туалета, лицо его казалось совершенно безмятежным. Сполоснул руки в ванной, крикнул Измайловой, которая была на кухне, чтобы приготовила кофе и завтрак, – реплика была подана в общем-то для отмазки, для чужих ушей, если таковые сейчас прослушивают их конспиративную квартиру – а сам переместился в гостиную, где была сложена его одежда.
«Так-так!.. Вот, значит, из-за чего нас не потревожили прямо с ранья, как этого следовала ожидать! – промелькнуло у него в голове. – Эти курвы… особисты и прокурорские!.. что-то накопали-таки на меня! Или же стрелочником решили сделать? Но на какую тему – интересно бы знать?! Гм… Давай-ка, Рейндж, думай… шевели извилинами… пока тебя не взяли за одно место!..»