Время ацтеков
Шрифт:
– Потом я нарезал ему несколько кусочков огурца, персика, немного капусты и насыпал две ложки овсяных хлопьев, смешанных с изюмом, – сюсюкает он, и меня вот-вот стошнит.
– Налил свежей воды в блюдце. Запустил хомячка в аквариум (он все это время сидел у меня на плече), пожелал ему и маме спокойной ночи, почистил зубы, выключил свет и лег спать, – голосом ребенка, а он сейчас и есть ребенок, отчитывается легавый.
– Проснулся от громкого шороха и сразу понял, что хомячок выбрался. Он встал на трубочку (ту норку,
– Я долго искал его на полу, даже поснимал доски снизу у шкафа – мама даже и не проснулась, – но все равно не мог найти Кузьмича.
– Тогда я подумал, что он уже сбежал из дома, и выключил свет.
– Я знаю, что похож на маньяка, – тихо говорит он.
– Н у, когда все это говорю, – говорит он.
– Знаете, такой тихий помешанный маньяк, который вдумчиво так говорит о своем хомячке или коллекции бабочек, или рыбках, а потом берет кухонный нож и перерезает случайному прохожему горло.
– Но, поверьте, это не так.
– Я АБСОЛЮТНО НОРМАЛЕН, если это то, что вы имеете в виду.
– У меня есть школа, дом, друзья и девочка, которая мне очень нравится…
– И я даже пригласил ее один раз в кино! – не связывай нас столько, я бы пожалел его.
– Она не согласилась, конечно, потому что рядом стояли ее подружки, и наверняка, если б она согласилась, они подняли бы ее на смех, но я видел: ей очень приятно, что я пригласил ее в кино.
– У меня есть родители, хоть папа и не живет сейчас с нами, но они с мамой женаты, не разведены, просто он работает далеко. У меня есть родители и новые кроссовки.
– Летом я езжу отдыхать на море.
– По вечерам иногда хожу в гости.
– Люблю читать книги.
– Я абсолютно нормален, вы же понимаете теперь это, потому что именно это вы и имели в виду, когда сомневались и, может быть, пытались понять, нормальный я или тихо помешанный.
– Да, и еще я очень жизнерадостный, – утирает он слезу.
– Просто когда я смотрю на своего хомяка, мне его очень жаль. Он несчастлив, наверное, в своем аквариуме.
– Но если я выпущу его оттуда, он будет еще несчастнее, потому что обязательно умрет где-нибудь под шкафом, застрянет и сдохнет от голода.
– Я очень несчастен, когда думаю о нем, и очень привязан к нему.
– Он такой маленький, у него такой маленький мозг, что он, наверное, и не понимает даже, что такое счастье.
– А я не могу ему объяснить, и оттого мне плохо.
– Но я очень к нему привязан.
– Ты всегда чувствуешь ответственность за слабых, да? – спрашивает доктор.
– Да, – плачет легавый.
– Ты виноват в том, что им плохо, – говорит врач.
– Да, – захлебывается легавый.
– А когда слабым хорошо, ты счастлив, – говорит доктор.
– Ну, конечно, – вытирает легавый слезы протянутым платком.
– А когда ты делаешь слабым хорошо? –
– Могу я рассказать еще про хомячка? – спрашивает легавый, и я снова еле сдерживаю смех.
– Конечно, – улыбается доктор.
– Кстати, в ту ночь я смог найти его, – вспоминает легавый.
– Он снова сильно зашуршал, и меня осенило.
– Я подставил к шкафу стул, забрался на него и увидел, что Кузьмич бегает по крышке шкафа.
– Я сказал ему: подойди сюда, и он как будто понял мои слова и подошел, взялся за пальцы и ждал, пока я спущусь с ним вниз и верну его в аквариум.
– А мне стало жаль, очень жаль, я так и не понял чего, наверное, не только моего хомяка, я думаю теперь, что мне было очень жаль всех, кто несчастлив, и слишком мал, и может попасть под дождь или под машину, и в то же время я ведь знаю, что это слишком детские страхи, потому что никто из нас не застрахован от несчастья в жизни…
– Вот об этом-то я и печалился в ту ночь, – шепчет легавый с горечью.
На минуту и он, и гул голосов, и шум машин на улице смолкают, и я буквально чувствую шорох бумаги, где копошится хомяк. И чую запах, запах фиалок, смешанных с палеными тряпками.
– Не знаю, что со мной, но здесь, – наконец говорит себе лежащий легавый, указывая рукой на грудь.
– Здесь как будто прыгает кто-то и перебирает руками по стеклу. Прыгают и перебирают руками по стеклу.
– Хотя, наверное, я слишком маленький, и все это глупости, а мать плачет, и мне просто страшно в темной комнате, где иногда по потолку проносятся отблески фар машин.
– И я бы очень хотел, чтобы никто больше не прыгал у стекол, – говорит он.
– Я – мальчик. Стою у окна. На улице дождь. Воздух серый. Я живу, и жизнь мучает меня, – шепчет он.
Ну, это вопрос разрешимый.
– Ты сейчас у себя дома? – спрашивает врач.
– Ну да, – нехотя говорит легавый.
– Что ты видишь? – спрашивает доктор.
– Женщину, – помолчав, говорит человек на диване.
Врач отходит и выразительно смотрит на меня. Я киваю. Запах Светиной туалетной воды обжигает мне ноздри, и я вспоминаю ее гребаное предсмертное проклятие. Как там оно было? Чтоб и тебе влюбиться? Я подхожу к окну, чтобы вдохнуть немного дорожной пыли и гари.
– Как она выглядит? – спрашивает врач.
– Она молода, – говорит легавый.
– Она красива, – начинает он и после этого сыпет:
– …обаятельна…
– …умна…
– …тонкокожа…
– …у нее красивые длинные ноги…
– …чувственные губы…
– …стрижка каре…
– …ах, какая у нее грудь! – облизывает этот похабник мою жену.
– Зачем она пришла? – спрашивает врач.
– Зачем вам знать? – спрашивает легавый.
– Доверься мне, – говорит врач и берет его голову в руки, пристально глядя в его глаза.