Врата
Шрифт:
— Боже, Клара. Я это знаю. Но должен же быть способ...
Она кивнула. «Он, конечно, есть, но мы его не знаем. А знаем мы, что ни один корабль, пытавшийся изменить курс в полете, не вернулся. Понимаешь? Ни один».
Он не ответил ей прямо. Только посмотрел на голубую звезду на экране и сказал: «Проголосуем».
Разумеется, голосование дало четыре против одного — против изменения курса, и Хэм Тайе ни разу не подпускал Сэма к пульту управления, пока мы не развили световую скорость на пути домой.
Обратный путь был не длиннее, но казался
Глава 17
Мне кажется, кондиционер Зигфрида снова не работает, но я не говорю об этом. Он только сообщит мне, что температура точно 22,5 градуса по Цельсию, как всегда, и спросит, почему мне кажется, что тут жарко. Я страшно устал от этого вздора.
— В сущности, — говорю я вслух, — ты мне надоел, Зигфрид.
— Простите, Боб. Но я высоко оценил бы, если бы вы еще немного рассказали мне о своих снах.
— Дерьмо! — Я распускаю удерживающие ремни, потому что мне неудобно. При этом отделяются и некоторые датчики Зигфрида, но он об этом молчит. — Очень скучный сон. Мы в корабле. Мы около планеты, которая смотрит на меня, как человеческое лицо. Я не очень хорошо вижу глаза из-за бровей, но так или иначе я понимаю, что оно плачет и что это моя вина.
— Вы узнаете это лицо, Боб?
— Никакого понятия. Просто лицо. Женское, мне кажется.
— Вы знаете, о чем оно плачет?
— Нет, просто знаю, что я причина этого. В этом я уверен.
Пауза. Затем: «Не закрепите ли снова ремни, Роб?» Я неожиданно настораживаюсь. «А в чем дело? Неужели ты боишься, что я вдруг высвобожусь и наброшусь на тебя?»
— Нет, Робби, конечно, я так не думаю. Но я был бы благодарен, если бы вы это сделали.
Я начинаю пристегивать ремни медленно и неохотно. «Интересно, чего стоит благодарность компьютерной программы?»
Он не отвечает на это, просто ждет. Я позволяю ему победить и говорю: «Ну, ладно, я снова в смирительной рубашке. Что такого ты собираешься сказать, что меня нужно удерживать?»
— Вероятно, ничего такого, Робби, — отвечает он. — Мне просто интересно, почему вы чувствуете вину перед плачущим женским лицом?
— Я бы и сам хотел знать, — говорю я и говорю правду, как я ее понимаю.
— Я знаю, что вы вините себя в некоторых происшествиях, Робби, — говорит он. — Одно из них — смерть вашей матери.
Я соглашаюсь. «Вероятно, это так, хоть и глупо».
— И мне кажется, вы чувствуете свою вину перед вашей возлюбленной Джель-Кларой Мойнлин.
Я начинаю биться. «Тут ужасно жарко!» — жалуюсь я.
— Вы считаете, что кто-нибудь из них обвинял вас?
— Откуда мне знать?
— Может, вы помните что-нибудь из их слов?
— Нет! — Он становится слишком близок к личному, а я хочу, чтобы разговор продолжался на объективном уровне, поэтому говорю:
— Я думаю, у меня определенная тенденция винить себя. Классический пример, не правда ли? Обо мне можно прочесть на странице 277.
Он на мгновение позволяет мне отвлечься от личного. «Но на той же
— Несомненно.
— Вы не должны считать себя ответственным, если вам этого не хочется.
— Но я хочу быть ответственным.
Он спрашивает почти небрежно: «Вы понимаете, почему это так? Почему вы хотите считать себя ответственным за все неправильное?»
— Дерьмо, Зигфрид, — с отвращением говорю я. — Твои цепи опять замкнуло. Вовсе не так. А вот как... Когда я сижу на пиру жизни, Зигфрид, я так занят мыслями о том, как оплатить чек, думаю о том, что подумают обо мне, платящем по чеку, люди, думаю о том, хватит ли мне денег, чтобы расплатиться, — я так занят всем этим, что не начинаю есть.
Он мягко говорит: «Я бы не советовал вам пускаться в такие литературные отвлечения, Боб».
— Извини. — Но я не чувствую себя виноватым. Он сводит меня с ума.
— Но если использовать ваш образ, Боб, почему вы не слушаете, что говорят другие? Может, они говорят о вас что-нибудь хорошее, важное.
Я сдерживаю стремление порвать ремни, пнуть его улыбающийся манекен в лицо и уйти отсюда навсегда. Он ждет, а во мне все кипит. Наконец я выпаливаю: «Слушать их! Зигфрид, ты старая спятившая жестянка, я только и делаю, что слушаю их. Я хочу, чтобы они сказали, что любят меня. Я даже хочу, чтобы они сказали, что ненавидят меня, все что угодно, лишь бы говорили со мной обо мне — от самого сердца. Я так напряженно прислушиваюсь, что даже не слышу, когда кто-нибудь просит меня передать соль».
Пауза. Я чувствую, что сейчас взорвусь. Потом он восхищенно говорит: «Вы прекрасно все выражаете, Робби. Но что я на самом...»
— Прекрати, Зигфрид! — реву я, на самом деле рассердившись: я отбрасываю ремни и сажусь. — И перестань называть меня Робби! Ты так называешь меня, когда тебе кажется, что я веду себя по-детски, но я давно не ребенок!
— Это не совсем вер...
— Я сказал: прекрати! — Я вскакиваю с кушетки и хватаю свою сумку. Достаю из нее листок, который дала мне С.Я, после выпивки и постели. — Зигфрид! — рявкаю я, — я от тебя достаточно натерпелся. Теперь моя очередь!
Глава 18
Мы вынырнули в нормальное пространство и почувствовали, как включились двигатели шлюпки. Корабль развернулся, по диагонали экрана проплыли Врата — грушевидный кусок угля с синеватым блеском. Мы вчетвером сидели и почти час ждали, пока не раздался удар, означающий, что мы в доке.
Клара вздохнула. Хэм медленно начал отстегивать свой гамак. Дред с отсутствующим видом смотрел в иллюминатор, хотя там видны были только Сириус и Орион. Мне пришло в голову, что для встречающих мы представим собой ужасное зрелище, способное отпугнуть новичков, каким когда-то был и я. Я слегка коснулся носа. Очень больно, а главное, воняет. Воняет внутри, и я никак не смогу уйти от этой вони.