Врата огня

Прессфилд Стивен

Вперед вышел Леонтиад, начальник фиванцев, и еще более распалил расстройство умов. Разве какая-то человече­ская сила, спросил он, может устоять перед гневом богов?

– Держите в уме, братья и соратники, что девять деся­тых персидского войска – это покоренные народы, послан­ные против собственной воли, под угрозой оружия. Разве Ксеркс удержит их в строю? Сумеет погнать их вперед кнутом, подобно скотине? Поверьте мне, персидские союз­ники дрогнули. Недовольство и ропот, как чума, располза­ются по их лагерю, там зреют измена и мятеж, они стра­шатся еще одного разгрома? Если мы продержимся завтра, братья, положение Ксеркса заставит

его попытать счастья на море. Колебатель земли Посейдон уже сбил однажды персидскую спесь. Возможно, этот бог сумеет умерить че­столюбие перса и второй раз.

Греки, распаленные страстью фиванского военачальни­ка, набросились на Тиррастиада Кимейского с гневными речами и клялись, что теперь не они находятся в опасности, а сам Ксеркс, который глупой самонадеянностью вызы­вает на свою голову гнев богов.

Мне не требовалось смотреть на моего хозяина, чтобы прочесть его сердце. Это расстройство ума союзников явля­лось каталепсисом – одержимостью, безумием. Конечно же, понимали это и сами ораторы, понимали, даже изрыгая свою порождённую горем и страхом ярость на удобную цель – кимейского вельможу.

Леонид распустил собрание, велев уделить максимум внимания починке оружия. Он отправил афинского капи­тана Габроника обратно на море с приказом сообщить флотоводцам Эврибиаду и Фемистоклу обо всем, что тот слы­шал и видел сегодня ночью.

Греки разошлись. У костра командующего остались одни спартанцы и благородный Тиррастиад.

– Очень впечатляющее испытание веры, господин мой, ­спустя недолгое время проговорил принц.– Такие благо­честивые речи не могут не поддержать мужество в ваших воинах. На час. Пока темнота и усталость не сотрут страсть данного момента, а страх за себя и свою семью снова не заговорит в их сердцах.

Вельможа убедительно повторил свое сообщение о гор­ной тропе и десяти тысячах Бессмертных. Он объявил, что если рука богов и присутствовала в событиях нынешнего дня, то это была не их благосклонность, имевшая целью спасти эллинских защитников, а их извращенная и непостижимая воля, стремившаяся лишить эллинов разума. Конечно, такой проницательный военачальник, как Леонид, видит это не менее ясно, чем следы других случайных ударов молний, что десятилетиями и веками во время прибережных гроз попадали в этот высокий, самый заметный на побережье утес.

Тиррастиад снова стал убеждать Леонида и военачаль­ников поверить его сообщению. Пусть демос на собрании предпочел не поверить ему. Его могли обвинить в соглядатайстве и даже казнить. Ведь разум народа может ночью затуманиться, а к утру обрести должное видение ситуации. Однако царь и командующий не имеют права позволить себе подобной роскоши.

– Скажи,– настаивал перс,– что я участник интриги. Поверь, что меня послал Ксеркс. Скажи, что мое намере­ние соответствует его интересам – обманом и хитростью заставить тебя освободить проход. Скажи так и сам по­верь во все это. И все равно мое сообщение останется прав­дивым. Бессмертные идут. Они появятся к утру, все десять тысяч, они появятся в тылу союзников.

Вельможа шагнул вперед и встал перед спартанским царем, чтобы страстно обратиться к нему лично:

– Эта битва при Горячих Воротах – не решающая, мой господин. Решающее сражение состоится позже, в глуби­не Греции,– возможно, у стен Афин, возможно, на Истме, возможно, на Пелопоннесе, под самой Спартой. Тебе это известно. Любой военачальник,

знающий местность, пони­мает это. Твоя страна нуждается в тебе, господин. Ты – душа ее войска. Ты можешь сказать, что лакедемонские цари никогда не отступают. Но отвага должна согласовать­ся с мудростью – иначе она становится безрассудством. Подумай о том, что ты со своими воинами уже свершил у Горячих Ворот. Добытая тобою за эти шесть дней слава будет жить вечно. Вы прибыли сюда, построили Стену и двое суток сражались. Не ищи смерти ради смерти или во имя исполнения пустого пророчества. Останься жить, гос­подин, и сразись в другой день. В другой день, когда за тобой будет все твое войско. В другой день, когда сможешь одержать победу – решающую победу.

Перс указал на собравшихся у костра военачальников – на полемарха Деркилида, на Всадников Полиника и Дориона, на эномотархов и воинов, на Алфея и Марона и на моего хозяина.

– Прошу тебя, господин. Сохрани их, цвет Лакедемона, чтобы они отдали свои жизни в другой день. И сохрани себя самого для этого часа. Ты доказал свою отвагу, госпо­дин. А теперь, умоляю тебя, прояви свою мудрость. Отсту­пи. Уйди сам и уведи своих воинов, пока еще можешь.

КНИГА СЕДЬМАЯ

Глава тридцатая

Отряд для налета на шатер Великого Царя состоял из одиннадцати человек. Леонид отка­зался рисковать большим числом. Он жалел даже одиннадцать из ста восьми воинов, остав­шихся от Трехсот, кто еще мог сражаться.

Старшим он назначил Диэнека – самого опытного из начальников малых подразделе­ний. Всадников Полиника и Дориона вклю­чили в отряд за их быстроту и отвагу, а Алек­сандра, несмотря на возражения Леонида, который старался сберечь его,– чтобы сражался бок о бок с моим хозяином как диас. Шли скириты Собака и Лахид. Они были гор­цами и умели карабкаться по отвесным ска­лам. Разбойник Сферей должен был стать про­водником на каменную стену Каллидрома, а Петуху следовало провести отряд по вражескому лагерю. Самоубийце и мне надлежало усиливать мощь отряда дротиками и луком.

Еще одним спартиатом был Теламоний, ку­лачный боец из лоха Дикой Оливы. После Полиника и Дориона он был самым быстро­ногим из Трехсот. Кроме того, он единственный из всех в отряде не был ранен.

Принятию плана способствовал феспиец Дифирамб. Он и сам замышлял подобное, без Петуха, которого мой хозяин в конце концов не казнил, а вместо этого оставил в лагере на весь второй день и прика­зал ему ухаживать за ранеными, чинить и заменять оружие. Дифирамб с пылом уговаривал Леонида согласиться на вылазку и теперь, раздосадованный, что его самого не вклю­чили в отряд, вышел нас проводить и пожелать удачи.

На лагерь опустился ночной холод. Как и предсказывал Тиррастиад, теперь союзников обуял страх. Жалкий слу­шок мог вселить ужас, а незначительное знамение – вы­звать панику. Дифирамб понимал душу ополченцев. Им требовалась какая-то перспектива, чтобы на нее возложить свои надежды в эту ночь, какое-то ожидание, чтобы продер­жаться до утра. Удастся вылазка или нет – это не столь важно. Нужно просто послать людей. И если боги в самом деле на нашей стороне, что ж… Дифирамб усмехнулся и на прощанье сжал руку моему хозяину.