Врата ночи
Шрифт:
Тут наши мне тишком: чтой-то, мол, с Серегой? Вроде и за воротник особо не заливал? Мерещится, что ли, уже среди бела дня? Я их успокаивать, а Серега в бутылку полез: «Я этот ужас видел своими глазами, до конца дней не забуду, а вы мне не верите!» Короче, скандал.
Ну, кое-как замяли. Приехали на Воробьевку. Естественно, настроение уже не то. Серега мрачный, как сатана. На меня же и собак спустил: «Я тебе как другу, а ты не веришь». А я что? Я ничего, — Кравченко всплеснул руками, словно моль ловил. — Я даже думать не знаю что. Стал его утихомиривать. Кончилось тем, что он там в ресторане
— Правильно сделал, — лаконично подытожила Катя. А сама подумала: чтобы понять, что с ними произошло, надо хотя бы дать им время протрезвиться. — Он, кажется, вышел наконец из ванной. И кофе уже готов. И вообще, два часа ночи. На сегодня предостаточно. И для тебя, и для него. Завтра успокоится, сам толком объяснит, что он такое там видел и что его так смертельно напугало.
Кравченко глазами указал на дверь. Катя обернулась. Мещерский, вцепившись в дверной косяк, возник на пороге кухни.
— Почему ты решила, что я испугался? — спросил он хрипло. Голос его дрогнул. Катя и Кравченко переглянулись.
ЕСТЬ ДНИ, КОТОРЫЕ ЛУЧШЕ ЗАБЫТЬ. Никита Колосов сто раз был готов подписаться под этой фразой. Но говорить легко. А вся беда как раз и заключалась в том, что, как ни старайся, такие дни просто невозможно вычеркнуть — они врезались в память намертво, причиняя боль.
Этот допрос он охотнее всего перепоручил бы кому-нибудь из своих подчиненных, однако...
— Мы должны четко представлять себе, что видела и слышала Медведева. Я вот протокол ее первоначальных показаний читаю. Местные сотрудники опросили ее впопыхах и очень поверхностно. Не обратили внимание на многие детали, не уточнили, не перепроверили. Я понимаю, она девчонка еще зеленая, в шоке была, плохо ей стало. Но сейчас-то она уже в норме? Ну вот и выясняйте. Это наш единственный свидетель. Необходимо срочно ее передопросить. Ни в коем случае не тяните с этим.
Поручение допросить свидетеля Настю Медведеву тринадцати с половиной лет, учащуюся Знаменского художественно-промышленного колледжа, было отдано старшим следователем областной прокуратуры начальнику отдела убийств областного главка Никите Колосову жестким приказным тоном. Но огрызаться Никита не собирался. Следователь был абсолютно прав: там, в Знаменском, местные сыщики просто лопухнулись. И хотя в душе Колосов охотнее всего переадресовал бы проведение этого допроса кому-нибудь из своих в отделе по раскрытию убийств, он знал: как бы ему ни хотелось, так он не поступит. Потому что он сам, как и следователь прокуратуры, хотел знать, что же на самом деле произошло с девочкой, перед тем как она увидела ЭТО и от ужаса лишилась чувств.
Настю Медведеву привезли в управление розыска на Никитский переулок к десяти часам утра. Ее сопровождала мать, но мать попросили подождать в соседнем кабинете. Колосов хотел поговорить с Настей с глазу на глаз.
Девочка вошла, тихо поздоровалась, села на стул. Нескладный, смешной и милый подросток: веснушки, пухлые губки бантиком, ямочки на щеках, русые
Настя подняла глаза, и Колосов почувствовал, как сжалось его сердце — у милых смешных подростков, у этих унизанных «недельками» девчушек не может быть, не должно быть такого испуганного, затравленного взгляда, таких скорбных складок у губ, такого недетского страдания на лице.
— Настя, как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Получше?
— Да, — девочка отвечала очень тихо.
— А что врач сказал?
— Сотрясения нет. Ушиб.
— Голова больше не кружится?
— Нет.
— Ты можешь мне рассказать, что произошло?
— Я уже рассказывала.
— Я знаю. Но мне необходимо знать. Понимаешь?
— Да. Понимаю.
Он слушал ее, сверяясь с текстом первоначального опроса, снятого Знаменскими оперативниками прямо там, на месте, в присутствии врача «Скорой», вызванной перепуганными пассажирами электрички, нашедшими Настю и поднявшими тревогу.
Итак, согласно показаниям, вчера в половине двенадцатого ночи Настя Медведева вместе с подругами по колледжу на предпоследней вечерней электричке возвращалась в родное Знаменское из Москвы с концерта любимой рок-группы в Лужниках. Девочки так припозднились с разрешения родителей — ведь возвращались они домой большой компанией, да и жили все в соседних домах. От платформы до микрорайона тоже было недалеко: через аллею городского парка, рассеченного улицей Первопроходчиков.
— Настя, когда ты с девочками шла по аллее, вы кого-нибудь видели? Ты вот говорила, вроде заметила что-то? — спросил Никита.
— Я видела автомобильные фары в конце аллеи, на перекрестке.
— Машина проезжала или стояла?
— Проезжала. Фары нас ослепили.
— Ты не заметила, какая это была машина?
— По-моему, большая, грузовая. Гудела так... с напрягом. Но было темно. А когда мы дошли до перекрестка, ее уже там не было.
— Там ты и рассталась с подружками?
— Да, они в семнадцатом доме живут, а я в двенадцатом.
— Блочный, десятиэтажка. И как раз на перекрестке улицы Первопроходчиков и улицы Южной. Когда ты шла к дому, что ты видела и слышала?
— Это не совсем у моего дома, это было ближе к аллее. — Настя сглотнула. — Я в первом подъезде живу, если идти по Южной, то мне чуть ли не весь дом обходить нужно. Я и свернула — там дорожка асфальтовая к гаражам. Так ближе.
Колосов увидел, как глаза ее вдруг наполнились слезами.
— Я шла, услышала позади шум мотора. Ехала машина. Там лужа большая, я сошла на обочину, повернулась спиной.
— К идущему транспорту спиной поворачиваться нельзя, Настя.
— Там лужа была, как море. После дождя. Я испугалась — брюки мне забрызгает новые, белые, свитер новый. Мамка бы за свитер мне голову снесла. — Она судорожно начала всхлипывать.
Колосов налил ей стакан воды из электрочайника.
— На, попей... Значит, ты и на этот раз саму машину не разглядела?
— Нет. Только свет фар. Желтый, яркий.
— Но по звуку мотора — это была та же машина, что ты слышала на аллее?