Врата Ада
Шрифт:
«А я смогу встать, если что?»
«А я успею?»
«А они меня не убьют?»
Неимоверного усилия стоило сдержать панику и не вскочить на ноги, едва лишь вспомнил о камере, куда попал после смерти.
Все же, надеюсь, эльф не для того мне мечи принес, чтобы я ими себя убил и обратно в камеру попал. А вдруг?
Руки между тем, поднимаясь, все шире расходились по сторонам, а раны на шее становились все глубже. Теперь предательская слабость была не только в ногах, но и во всем теле, а изображение плыло перед глазами.
«Эх, будь что будет!» – подавил я очередной
Несколько капель крови упало мне на лицо. Пару мгновений я постоял с воздетыми вверх руками, а после начал медленно падать ничком.
Пелена серого мрака упала перед глазами еще до того, как ударился лицом в пол.
Глава 18
Лишь только въехали в поселок, как Любовь Никитична уже почувствовала неладное – повеяло холодом смутного предчувствия и женщина приподнялась на сиденье, сделав музыку потише. Даже когда длинный и широкий представительский седан несколько раз чиркнул днищем по гребням неровностей дороги, Любовь Никитична промолчала, не попеняв мужу на то, что уговорил ее купить эту машину, а не городской кроссовер, как она хотела.
Любовь Никитична поджала губы – и так настроения никакого нет, а тут еще это неясно откуда появившееся беспокойство. Вспомнив о том, о чем зареклась ближайшую неделю не вспоминать, женщина скрипнула зубами – ее несколько дней назад без причины выпнули из органов с унизительной характеристикой, и чтобы прийти в себя, а после попытаться разобраться в причинах, бывший сотрудник полиции ехала сейчас пожить на дачу. Как раз в начале года там ремонт закончили, а месяц назад и баньку поставили.
Пока ехали по поселку, несколько брошенных вслед машине взглядов встречных деревенских жителей лишь усилили беспокойство женщины.
– Коля, давай побыстрее, а? Давай, давай, – настойчиво произнесла Любовь Никитична, в нетерпении ерзая на сиденье.
Николай, худой и субтильный мужчина, в противовес раздавшейся в последние годы вширь супруге, ничего говорить не стал, но скорость прибавил, закрутив быстро рулем, объезжая многочисленные ямы. Теперь за машиной поднимался шлейф пыли – конец лета выдался жарким, и поверхность грунтовой дороги в отсутствие дождей была высушенной и пыльной.
– Ох ты ж. ять! – не выдержала Любовь Никитична, когда из-за поворота показался забор дачи. – Твою мать, Коля! – выругалась женщина, практически на ходу выскакивая из машины и с невероятной для своих объемов прытью бросаясь к калитке высокого глухого забора.
Руки у Любовь Никитичны тряслись, отпереть замок получилось не сразу. Но когда, скрипнув, калитка в створке ворот открылась, руки у женщины затряслись еще сильнее.
Дачи больше не было. Вместо красивого и аккуратного, облицованного сайдингом дома с кокетливой красной крышей теперь среди серо-черного покрывала пепла и обугленных остатков бревен сюрреалистическим пейзажем возвышался над землей каркас чудом устоявших труб проведенного во все комнаты отопления.
И
– Это что же… как… – полные губы женщины невольно задрожали.
– Любка, слышь, – послышался сзади каркающий голос.
Женщина резко обернулась и встретилась взглядом со старой бабкой – соседкой, которая еще когда Любовь Никитична двадцатилетней девушкой приезжала сюда, на дачу к родителям, была такой же сухонькой, согбенной и седой.
– А? – не в силах вымолвить ни слова, посмотрела женщина в серые, затянутые пеленой старости глаза.
– Тебе письмо тут, – несказанно удивив женщину, старушка протянула письмо.
– Письмо? – машинально проговорила Любовь Никитична, удивленно беря простой конверт без подписей.
– Ага, сегодня утром просили передать, – каркнула соседка.
Все еще не в силах прийти в себя, Любовь Никитична распечатала конверт и достала сложенный белый лист формата А4 с распечатанным на принтере посланием.
«Здравствуй, неуважаемая Катерина Матвевна!
Пишу тебе почти из горячего ада. Узнала? Нет?
Да, да, я та самая девочка Даша, которая умерла в тюрьме восемь месяцев назад.
Ты удивлена? Да, ты, наверное, не только удивлена, но и расстроена – тебя ведь уволили с работы, а еще у тебя вчера сгорела дача. Хорошо горела, кстати, – на всю округу зарево было.
Это я тебя навестила, принеся сувенирчик – немного адского пламени.
Ты думаешь, Катерина Матвевна, у тебя сейчас все херово?
Ты ошибаешься, сука. Херово – это когда тебя ногами вбивают под кровать за то, что ты в полицию сходила, и лежа в луже своей крови, ты думаешь – забьют тебя сейчас до смерти, или сначала снова трахнут, а только потом забьют. Вот это, мразь ты такая, херово, а дача с работой… пфф… ах да, у тебя же сегодня утром еще и квартира сгорела. Как раз ты на дачу уехала, и бац – нет квартиры. Сразу три пожарных расчета тушить приехало… Печально сейчас тебе? Очень плохо? Обидно? А вот по губам тебе толстым слоем, сука, это еще не все.
Я сейчас обратно в ад возвращаюсь, может быть, и надолго. Но ты не надейся, вернусь по-любому. И тогда ты точно узнаешь, что это такое, когда кажется, что сегодня у тебя все очень плохо, а завтра оказывается, что вчера еще все было так прекрасно…
Боишься? Правильно боишься, тварь. То ли еще будет.
Жди.
P.S. И да, я все-таки немного добрая. Хочешь совет? Порождения ада в монастыри проникнуть не могут. Так что ты или бойся, или в монахини стригись.