Враг престола
Шрифт:
Он опасался, что люди мятежных наибов могут выследить их. Если эти мерзавцы узнают, что здесь происходит, то не погнушаются даже убийством жреца. Особенно после того, что они сотворили в оазисе.
Из юрты вновь раздался жуткий вопль — вестник агонии. В нём оставалось всё меньше человеческого.
«Наследник должен выжить, — вспомнил он свои указания, — любой ценой».
Проклятье, насколько проще было устранение обычных врагов, заговорщиков, убийц и прочей нечисти. Похищения людей и документов, сбор секретной информации, подкуп и подлог — всё это не вызывало
Ярви вспомнил слова Хазара. Зачем им сдался такой наследник? Неужели от него будет какой–то прок? Конечно, пройдоха Дюваль умудряется держать в страхе половину королевства, сидя на кресле–каталке, но это…
Размышления вновь нарушил душераздирающий крик. На этот раз Ярви показалось, что он услышал имя. Имя пустынной подружки Эдуарда, Гайде.
«Не лучше ли отпустить его за грань?» — снова всплыл в памяти вопрос колдуна.
У него больше ничего не было. У него больше ничего не будет. Трёхпалый вновь задумался, стоит ли пытаться спасти этого несчастного? Девчонка, она умерла у него на глазах. Даже если он выживет, то потеряет всё. Он уже потерял всё.
«Ну уж нет, — подумал Ярви, вспоминая, как днями напролёт Эдуард тащил его через заснеженные леса северного Простора, — долг платежом красен, приятель».
Время тянулось мучительно долго. Минуты складывались в часы. Буря не утихала. В песчаных облаках, клубящихся над пустыней, появился тёмный силуэт человека. Рядом с ним вырос ещё один, и ещё. Вне всяких сомнений, они двигались к юрте.
Решив, что это люди Окама, Ярви вскочил. В руке появился нож. Когда первый из пришельцев приблизился настолько, что Трёхпалый мог различить его лицо, клинок упал в песок. Попятившись на негнущихся ногах, Ярви стремглав бросился в юрту, навстречу крику умирающего друга.
Буря. Она словно разрывала его на части. Гнев, боль, страх, тоска, разочарование, смятение. Сотнями, тысячами незримых стрел они пронзали его мечущуюся тень. Каждая из них попадала в сердце. Каждая лишала жизни.
Безжалостной чередой на Эдуарда навалились воспоминания. Пытаясь прогнать от себя эти мучительные образы, он хотел лишь вырваться из бури, положить конец мучительной агонии, перешагнув границу неведомого.
Тщетно. Что–то упрямое и цепкое неудержимо влекло его назад, на свет. Оно не пускало его, отказывало в вожделенном покое.
Он услышал их беззвучный крик. Незримое воинство, взывающее к нему из бури. Мечущиеся духи, неспособные умереть, лишённые права на забвение.
Сокрушённый, раздавленный и растерзанный, Эдуард внял их песне. Их страсть стала его страстью. Их мысли стали его мыслями. Оказавшись меж двумя мирами, они стали едины, умирающий юноша и растворившиеся в веках бессмертные солдаты, ждущие повеления своего проводника.
Почувствовав
Нет, уходить было рано. К'Халим прав. У него ещё осталось неоконченное дело.
— Пусти нас, — вкрадчиво нашёптывали духи.
Он просто хотел сделать мир немного светлее. Старался изо всех сил. Делал то, что мог, и вот чем люди отплатили ему.
Что может он теперь, когда всё потеряно? Как исправит он случившуюся трагедию? Как восстановит справедливость? Как отомстит?
— Ты должен… пустить нас.
Он увидел их. Так чётко, так ярко. Голубые глаза, горящие во тьме. Его боль была их болью. Его печаль стала их печалью. Они разделили гнев. Разделили отчаяние. У Эдуарда не было никого, кроме них. Их тень следовала за ним всю его жизнь, с самого рождения. Судьба вела Эдуарда к этому самому моменту. Он должен был решить, канет ли в бездну, проявив малодушие, или воспрянет безжалостным карающим бичом, несущим справедливое возмездие лживым, чёрным сердцам.
Видение бессмертного легиона, шагающего по земле живых, вновь посетило его. В этот раз над их головами развевался знакомый стяг. Белый жеребец, горделиво гарцующий на зелёном фоне. Герб дома Колдридж.
— Я согласен, — сказал Эдуард и почувствовал, как холодным приливом воля их хлынула через него в мир света и боли. Дверь отворилась. Пути назад не было.
Когда Ярви ворвался в юрту, Хазар вытирал руки. Он закончил. Белое полотно, скользящее между старыми пальцами, стало алым от крови. В воздухе аромат благовоний смешивался с удушливым запахом тлена.
При виде результатов работы колдуна Трёхпалый не мог не содрогнуться. Однако более сильное впечатление производило лицо Эдуарда. Единственный глаз был широко открыт. Остекленевший, как у мертвеца, взгляд слепо упирался в потолок, но Ярви не покидало чувство, что Эдуард смотрит именно на него.
— Они пришли, не так ли? — спросил Хазар, убирая пузырьки и лекарские инструменты обратно в сундук. — Я слышу их шёпот.
Трёхпалый перевёл на него полный смятения взгляд:
— Что?
— Они. — Хазар указал куда–то в сторону, за пределы юрты.
В памяти Ярви тут же всплыло вздутое, окровавленное лицо, явившееся ему из бури. Ноздри вновь наполнил смрад смерти, что донёс до него ветер. Он снова увидел перед собой горящие призрачным голубым сиянием глаза. Бессмысленные и холодные.
— Значит, он будет жить, — подытожил старик, как–то странно улыбаясь. — Он — муаз’аммаль, человек, которого нельзя убить.
Ярви перевёл взгляд на Эдуарда. То, что осталось от него. Вне всяких сомнений, юноша был жив, но теперь Трёхпалый впервые увидел в этом нечто зловещее.