Враг народа
Шрифт:
После расстрела Верховного Совета меня все же попытались привлечь к уголовной ответственности за проведение несанкционированного митинга на Лубянской площади. Пару раз вызывали к следователю прокуратуры, но потом отстали. Конгресс русских общин, фигурировавший в списке организаторов этого мероприятия, не был административно ликвидирован, но получил официальное предупреждение Министерства юстиции РФ.
Конечно, все это выглядело ничтожным по сравнению с гибелью сотен защитников Верховного Совета и просто случайных мирных граждан, оказавшихся под прицелом озверевших вооруженных людей. На глазах всего мира танки и бронетехника бывшей великой державы расстреливала безоружный парламент! Мировые телеканалы смаковали позор моей страны, а я стоял, взмокший от жара, закутанный в одеяло, на балконе своей квартиры у Ленинградского
Сложно описать бурю, разрывавшую мое сердце. Я хотел быть там, среди своих немногочисленных товарищей, которые до конца выполнили свой долг. Я хотел с оружием в руках защищать свою честь, честь моей Родины, но я не был уверен, смогу ли из этого оружия стрелять в русских солдат, таких же молодых парней, как и я сам, брошенных начальством в пекло братоубийственной бойни. Тот, кто действительно заслужил моей пули, был далеко. Он прятался за спины своих трусливых генералов, скрывался за высокими каменными стенами Кремля, смотря по телевизору, как по его приказу русская армия расстреливает национальный парламент России. Беспомощность и безнадежность — эти два маленьких липких зверька грызли мне душу. И эта рана никогда не зарастет.
Нет никаких сомнений в том, что расстрел Верховного Совета развязал руки сепаратистам на Кавказе. Не случайно узурпатор власти в Чечне Джохар Дудаев демонстративно поздравил Ельцина «с еще одной победой на пути к справедливости и демократии». Авантюрист поддерживал авантюриста, показывая всем, мол, видите, есть преступник и покруче!
Тайна «Черного октября»
В 1999 году, спустя пять с половиной лет после этих трагических событий я вновь окунулся в память о Черном Октябре. Депутатская группа «Российские регионы» делегировала меня в состав комиссии по импичменту Бориса Ельцина или, как она официально называлась, «Специальной комиссии Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации по оценке соблюдения процедурных правил и фактической обоснованности обвинения, выдвинутого против Президента Российской Федерации».
Эпизоды трагедии 1993 года рассматривались и изучались нами самым тщательным образом. Несмотря на то, что статус комиссии по импичменту прописан в Конституции, реальными правами она не обладала. Мы не могли потребовать обязательного привода на заседание важных свидетелей, занимавших в то время ответственные государственные посты, и показания которых были необходимы для составления полного представления о случившемся. Даже если приглашенное лицо соглашалось предстать перед членами специальной комиссии Госдумы, мы не могли требовать от него дачи нам показаний под присягой. Тем не менее, даже те материалы, которыми мы располагали, позволили судить о тайном подтексте трагических событий осени 1993 года.
Прежде всего, мы установили, что Ельцин принял решение о разгоне Верховного Совета еще в конце 1992 года. Возможно, поводом тому послужило желание народных депутатов направить в дополнение к моему обращению в Конституционный суд о незаконности роспуска СССР свое депутатское обращение с требованием, наконец, дать правовую оценку «Беловежским соглашениям». Видимо, Кремль, привыкший к тому, что Верховный Совет, хоть и неохотно, но все же соглашается с его действиями, усмотрел в данном демарше парламента попытку демонстрации непримиримой оппозиционности.
В марте 1993 года в администрации президента родился ОПУС — проект указа Ельцина «Об особом порядке управления страной». Отказавшийся ставить под ним свою визу, популярный среди народных депутатов секретарь Совета безопасности России Юрий Владимирович Скоков был немедленно уволен.
Через месяц Ельцин разыграл очередной водевиль под видом плебисцита «Да, да, нет, да». С помощью этого референдума о доверии президенту и Верховному Совету группа «либералов» в правительстве Черномырдина пыталась дискредитировать парламент страны и толкнуть Ельцина на открытый с ним конфликт. В руководстве Верховного Совета считали, что нарыв вскроется в августе, предполагали, что президент России попытается использовать недавние исторические аналогии и параллели с августовским «путчем» ГКЧП. Август прошел, и все расслабились. Пока не наступил вечер 21 сентября…
На самом деле Ельцин
Поэтому расстрел парламента был предопределен хищной жадностью завлабов, приведенных Гайдаром и Бурбулисом в правительство. Именно они подталкивали Ельцина на антиконституционный переворот, расчистивший дорогу к дикому капитализму и массовому ограблению народа.
Комиссия Государственной Думы по импичменту Ельцина также выяснила, что вооруженный конфликт между ветвями власти, ослабление российского государства и возвышение нынешнего правящего класса было выгодно «третьей стороне». Эта «третья сторона» исподтишка разжигала бойню, провоцируя обе стороны конфликта к его дальнейшей эскалации. В качестве доказательства приведу уникальные свидетельства одного из главных действующих лиц в трагических событиях 4 октября 1993 года — Виктора Андреевича Сорокина. В те дни он занимал должность заместителя командующего Воздушно-десантными войсками (ВДВ) по воздушно-десантной подготовке. Вот отрывок из интереснейшего и редкого документа — стенограммы заседания Специальной комиссии Государственной Думы по оценке соблюдения процедурных правил и фактической обоснованности обвинения, выдвинутого против Президента Российской Федерации от 8 сентября 1998 года. Показания генерала Сорокина не только открывают нам картину боя у Дома Советов, но и указывают адрес этой «третьей силы»:
«Сорокин В. А.:Где-то в районе трех часов ночи (4 октября 1993 года. — Авт.)мы были подняты по тревоге и приглашены к министру. Прибыли в кабинет, там уже находились Черномырдин, мэр города Лужков, Филатов, бывший глава Администрации Президента, руководство ФСК (тогда во главе с генералом Галушко), ну и еще некоторые гражданские, и министр внутренних дел Ерин.
Первым выступал Ерин и стал требовать, чтобы армия пошла на Белый Дом. У него было такое нервное выступление, по министру было видно, что он в таком состоянии… Дальше заактивничал товарищ Черномырдин и потребовал в категорической форме, чтобы части и подразделения, которые имеются, пошли на штурм, причем немедленно. Министр обороны сказал: я не буду никакие устные команды выполнять, пишите письменное распоряжение. Филатов подтвердил, что таковое уже готово, вот сейчас будет. И от нас потребовали, чтобы мы тут же, ночью, туда выдвигались и принялись за разблокирование Белого Дома. Я потребовал дождаться светлого времени. В темноте, как кот в мешке, выбрасывать солдат неприемлемо. С этим согласились. Около семи часов утра я выдвинулся. Батальон спецназа оставил для охраны Генштаба, и с колонной 119-го полка прибыл на Калининский проспект, со стороны гостиницы «Арбат». В это время там уже шла интенсивная беспорядочная стрельба. Командиру полка я поставил задачу: как можно быстрее выдвинуться к Белому Дому, встать у подъездов, оружие применять только в ответ, первыми оружия не применять.
Когда ставилась задача, схема была такая, что все блокируется, защитникам Белого Дома предъявляется ультиматум о том, чтобы покинули здание. Если ультиматум не будет выполнен, тогда будут применяться танки. Танки были у командира Таманской дивизии. Он мой однокашник. Я к нему подошел и говорю: «Ты будешь стрелять из танков?» Он говорит: «Виктор Андреевич, у меня снарядов нет». Это его слова. Я говорю: «Смотри». Мы продвигались со стороны гостиницы «Мир», мимо здания СЭВ. И где-то около 8 часов подразделения выдвинулись к стенам Белого Дома. Я доложил наверх о том, что весь состав выдвинулся, находится у подъездов, чтобы хоть как-то предупредить… Я понимал так, что люди стоят у стен дома, значит, орудия применяться не будут.