Врач от бога
Шрифт:
Лицкявичус вытер со лба кровь ладонью, но она продолжала сочиться из глубокого пореза. Порывшись в маленьком комоде, я нашла пару хрустких вафельных полотенец, пахнущих лимонной отдушкой. Еще я обнаружила простыни и наволочки, за неимением бинтов, вполне могущие сойти за перевязочный материал. Намочив полотенца под краном, я аккуратно стала смывать кровь с его лица и шеи. Лицкявичус лежал тихо, перестав отпускать колкости. Это показалось мне недобрым знаком, так как означало, что ему стало хуже.
– Оставайтесь со мной, Андрей Эдуардович! – сказала я твердо
Он издал странный звук, который в обычных обстоятельствах, вероятно, означал бы смешок. Сейчас же он скорее напоминал скрежет старого колодезного колеса. Я стала рвать простыни на полоски, чтобы наложить повязку на голову и давящую повязку на ребра и лодыжку. Если бы Олег был здесь, он, разумеется, вправил бы кость, но я, честно говоря, не рискнула: от боли Лицкявичус мог потерять сознание, а ему требовалось бодрствовать из-за травмы головы. Кроме того, я отнюдь не была уверена в своих способностях, являясь в ортопедии благодаря Шилову скорее теоретиком, нежели практиком.
– У вас все хорошо получается, – тихо подбодрил Лицкявичус, не поднимая век. Я видела, что ему просто необходимо обезболивающее и что он изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать. Если бы только электричество в коттедже не было вырублено, я смогла бы воспользоваться розеткой, подключив к ней зарядное устройство телефона, но теперь об этом не приходилось и мечтать! Несмотря на то что ранения, вне всякого сомнения, причиняли ему сильную боль, Лицкявичус вел себя прямо-таки стоически, и я подозревала, что он делает это в большей степени из-за моего присутствия, боясь окончательно лишить меня мужества.
– Кричите спокойно, – мягко сказала я, беря его здоровую руку в свою. – В этом нет ничего постыдного…
– Если бы вы знали, – прохрипел он, – как часто…
– Как часто – что? – спросила я, потому что он снова замолчал, а мне надо было держать его в сознании.
– Как часто… я говорил то же самое другим… – с трудом закончил он.
– Зачем вы это говорили? – продолжала я поддерживать беседу, туго бинтуя его лодыжку. – Ведь у вас были обезболивающие препараты?
Он снова издал булькающий звук.
– Это – если повезет… А обычно – полбутылки водки или чашка медицинского спирта внутрь и жгут в зубы!
И тут я поняла, что, находясь на грани сознания, Лицкявичус говорит о войне – о том, как он вынужден был проводить операции под аккомпанемент рвущихся снарядов и стрекота автоматов, в полевой палатке, не всегда имея нужные медикаменты и даже хирургические инструменты. Я читала об этом в его книге, но тогда это была для меня всего лишь увлекательная история, скорее художественная литература, а не реальный опыт.
Стоп! Водка? Здесь же точно должно быть что-то подобное. Да, электричества нет, но для хранения спиртного вовсе не требуется холодильника! Я прошла на маленькую кухню, оборудованную всем необходимым – электроплиткой, кофеваркой, микроволновкой и электрочайником. К сожалению, ничем из этого воспользоваться
Вернувшись в гостиную, я спросила:
– «Наполеон», «Абсолют» или настойку «На березовых бруньках»?
– Наплевать! – простонал Лицкявичус. – Что угодно!
Я выставила на журнальный столик свой «улов». Он схватил первую попавшуюся бутылочку и, откупорив ее трясущимися руками, жадно припал к горлышку. Прикончив «Наполеон», Лицкявичус откинулся на подушки.
– Вам бы тоже не помешало выпить, – сказал он. – Вы вся дрожите!
У меня и в самом деле онемели от холода руки, но крепкие напитки я всегда недолюбливала. Способность Лицкявичуса проглотить одним махом двести граммов спиртового раствора и остаться в здравом рассудке показалась мне просто невероятной! И все-таки необходимо как-то согреваться, и я взяла в руки маленькую бутылочку «Абсолюта», с подозрением разглядывая этикетку.
– Да пейте уже! – раздраженно приказал Лицкявичус, приоткрыв один глаз. – Не отравитесь.
Я поднесла горлышко ко рту и, зажмурившись, сделала один глоток. Внутренности обожгло, словно огнем, но потом, постепенно, тепло стало распространяться по всему телу. Это ощущение мне понравилось, и я отхлебнула еще – уже с открытыми глазами.
– Беда с вами, с непьющими, – вздохнул Лицкявичус. Его голос звучал сонно: я видела, что он изо всех сил борется с дремотой, но теперь, после принятия внутрь коньяка, это становилось все труднее.
– А вы что, сильно увлекаетесь? – поинтересовалась я, уже прихлебывая водку, как минералку. Тело расслабилось, накатила усталость, но одновременно с этим я начала наконец чувствовать себя счастливой просто оттого, что мы выжили в ужасной катастрофе.
Честно говоря, ответа от Лицкявичуса я не ожидала, но он сказал:
– Было дело. Много лет назад…
– И что? – спросила я.
– Теперь не пью – почти.
– А почему бросили?
Он ответил не сразу – наверное, уже пожалел о том, что разоткровенничался. Однако ответил:
– Понял, что уже и так слишком много потерял и, если не остановлюсь, лишусь еще и возможности оперировать. Питие помогало, и очень неплохо, когда вокруг не оставалось ничего, что необходимо человеку в нормальной жизни. Водка спасала от депрессии и позволяла прожить еще один день. Но потом я вставал за операционный стол, и сестра с трудом натягивала на меня перчатки – так сильно дрожали руки…
– Вы лечились? Ну, в одном из этих центров…
– Нет. Просто сказал себе: «Стоп!» К сожалению, потерял много времени, которого не вернешь…