Врач-армянин
Шрифт:
— Не надо. Все хорошо. — Я ушла в кабинет.
Он боялся, что я рассержусь и оставлю его. Но, может быть, я так думаю только потому что хочу думать о нем плохое? Думать о нем плохое, чтобы оправдать себя?
114
Я сидела в кабинете, когда вдруг услышала неуклюжий удар об пол. Что-то тяжелое упало.
Я выбежала. Мгновенно поняла, где это произошло. Метнулась в ванную. Он лежал на плиточном полу, как-то странно скорчившись, и тихо стонал. Подбородок у него был немного ободран. Рядом валялась
Я бросилась к нему. Наверное, он сильно ушибся и был сосредоточен на этих своих ощущениях телесной боли. Мне показалось, что он не воспринимает моих нежных слов; ведь слова эти не могут умалить телесную боль.
Но, кажется, я ошиблась. Он раскрыл зажмуренные глаза, посмотрел на меня и улыбнулся прежней — из нашего прошлого — улыбкой, ласковой и чуть смешной.
— Все-таки ты… — он поморщился от боли, — ты… все-таки…
Я поняла. Он хотел сказать, что я все-таки прикоснулась к его лицу, к рукам.
Я помогла ему подняться и дойти до постели.
— Приляг, — сказала я, — потом умоешься. И не нужно так делать.
— Это я нарочно, — он снова улыбнулся. — Это не настоящее.
115
То, что происходило после, я сейчас описываю по памяти. Давно не бралась за свой дневник. Странно: вот я сижу и пишу, будто ничего и не случилось…
В то утро я снова принесла ему кофе. Постучала в прикрытую дверь спальни.
— Да, да, сейчас, — откликнулся он.
Голос был бодрый.
Он поспешил открыть мне. Улыбнулся почти весело. Похудевшие щеки были гладко выбриты. Хлеба у нас уже не было; кофе, сахар, немного овощей, фасоль. Он наклонил голову набок, взял с подноса на столике чашечку кофе. Мне показалось, что глаза его просияли, как при самой первой нашей встрече.
— Ты очень красивая… так… — он повел рукой, глядя на меня.
Я была в белой простой блузке, в черной длинной юбке, волосы заплела в одну косу, перекинув ее на грудь.
Он выпил полчашки и протянул чашку мне.
— Допей, прошу тебя, — снова улыбнулся.
Я взяла чашку, допила, поставила на столик.
Мы стояли друг против друга.
— Я почитаю тебе того поэта, помнишь? Не будешь сердиться?
Я сразу поняла, что речь идет о том армянском поэте, из-за стихотворения которого мы когда-то поссорились. Я только имя его забыла. То есть забыла сейчас, когда пишу; а когда он говорил, тогда, может быть, помнила.
— Читай, — сказала я, — я не буду сердиться.
Меня не покидало ощущение, будто мы наконец-то нашли выход. И потому нам обоим так страшно и хорошо.
Я никогда не исповедовался у священника,— начал он по-французски, —
Едва завидев священника, я сворачивал с дороги. Моя исповедальня, мой молитвенный дом — грудь моей любимой.Он смотрел прямо
Я почувствовала, что слезы текут у меня по щекам. Он смотрел на меня этими сияющими глазами.
— Я знаю, — сказал он, — ты сейчас не будешь мучить меня, не будешь ничего говорить. Я в это верю.
— Да, — ответила я, — ничего не скажу. Верь.
Я была словно зачарована его сияющим взглядом.
Он подошел к постели, наклонился, вынул из-под покрывала тот самый пистолет, который я ему подарила. Я все понимала, знала. Серебряные украшения слабо поблескивали на рукоятке.
Он стоял передо мной с пистолетом в опущенной руке.
Я подошла к нему, твердо ступая; положила ему ладони на плечи и поцеловала в губы.
— Сколько выстрелов можно сделать? — спросила я, отходя к двери.
— Четыре, — он проверил, — но мне хватит одного.
Я смотрела, что он делает.
Почти в то самое мгновение, когда я осознала, что сейчас произойдет непоправимое, прозвучал выстрел. Это мгновение было долгим. Я уже не хотела, чтобы он делал это. Но я застыла у двери, молчала.
Выстрел был громким, резким. Он стрелял по-мужски, в висок. Тело его как-то странно, неестественно опустилось на постель. Голова запрокинулась. Я увидела красные глаза, выступившие из орбит…
Потом я бросилась к нему, плакала, целовала ему руки и говорила ласковые слова. Лица его не помню. Он был мертв и теперь можно было целовать его. Кровь текла. Кажется, из ушей. Я запачкалась.
Я все запомнила, как он делал.
Я не хотела смотреть на его мертвое лицо. Но я заметила, что ссадина на его подбородке уже побледнела.
Я взяла пистолет.
Я не хотела стрелять в висок. Ведь голова — это мозг, это разум. Нет. Страшно. Легче — в сердце, там — чувства, там любовь.
Я услышала этот громкий звук выстрела и почувствовала острую боль и внезапное онемение всего тела.
…………………
116
Только через два дня Сабри, бывший слуга М., все же сумел выследить; правда, не меня, а М. Осторожно расспрашивая, он понял, что М. в Шишли. Сабри узнал, что квартира нанята мной. Человек, звонивший в дверь, был Джемиль.
Он поехал к моим родителям и все рассказал им. Он уговаривал отца и мать приехать в Шишли. Я представляю себе, как мучительно им было слышать все это. Вместе с Джемилем и домовладельцем они поднялись к двери. Домовладелец подтвердил, что квартира нанята мной. На звонки в дверь никто не отозвался. Взволнованная мама начала громко звать меня.