Вперёд в прошлое

Арканов Аркадий

Меня подводят к тонконогому черному венскому электрическому стулу. Барабанная дробь горохом рассыпается по всему цирку. Оркестр ставит жирную точку продолжительным мажорным аккордом...

Внезапно наступает тишина. Такая тишина, что начинает колоть в ушах. И в этой тишине откуда-то из-под купола звучит голос по радио:

– Садитесь, пожалуйста!

– Спасибо большое. Я постою, – говорю я вежливо и прикладываю правую руку к сердцу. При этом я элегантно кланяюсь. Кажется, я угадал. Цирк отвечает мне мощным взрывом хохота и одобрительными выкриками. Стул исчезает где-то под куполом, и на арену выкатываются клоуны, чтобы заполнить

неожиданно возникшую паузу.

– Желание смехача – закон для казнача! – звучит из-под купола все тот же холодный голос по радио, и меня подталкивают к плахе.

– Ты можешь последний раз что-нибудь спросить, – говорит затылок.

Снова колющая тишина.

– Скажите, пожалуйста, – спрашиваю я, – какой сегодня день?

– Понедельник, – отвечает затылок.

– Ничего себе начинается неделька, – говорю я и кланяюсь на четыре стороны.

Оглушительный свист заполняет цирк. «Старо! – несется со всех сторон. – Непонятно!.. Бородатый анекдот!»

Мои четверо недовольно морщатся.

Не попал! Капельки пота проступают на лбу, и силы оставляют меня. Я опускаюсь на колени перед плахой. Ее поверхность напоминает мне поверхность тех здоровенных пней, на которых мясники разделывают туши.

– Нельзя ли попросить подушечку? – дрожащим голосом говорю я. – А то здесь очень жестко.

«Подушку просит!.. Подушку просит! – разносится по цирку. – Не может потерпеть минуту!..»

Один из профилей кладет на плаху мою самую любимую в детстве подушечку с вышитым медвежонком.

Другой профиль набрасывает мне на плечи белую простыню и ловко, как в парикмахерской, засовывает ее концы за ворот рубахи.

Мой бывший друг укладывает мою голову правым ухом на подушечку и рекомендует закрыть глаза.

Оркестр ударяется в веселый галоп. Но даже в этом галопе я все же улавливаю левым ухом, как где-то высоко-высоко над куполом бесконечно-одиноко звучит труба Майлса Дэвиса.

– Одну минуточку! – Я приподнимаю голову. – Извините, но я не привык засыпать на правом боку...

Ропот недовольства расползается по цирку. Сопровождающие недоуменно пожимают плечами.

Я ложусь на подушечку левым ухом. Теперь, кажется, все... Вот сейчас затылок начнет заносить над головой невероятных размеров топор, с тем чтобы опустить его с кряканьем в том месте, где у меня стоит ком, мешающий мне дышать. Я с трудом проглатываю слюну...

– Одну минуточку, – хриплю я. – Можно мне сказать последнее слово?

– Какие предложения будут по этому вопросу? – спрашивает мой бывший друг у всего цирка. – Дать или не дать?

– Да-ать! – орет цирк.

– Кто за?.. Единогласно.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. Меня шатает из стороны в сторону. Кровь бухает в висках в такт с большим оркестровым барабаном. И, поймав в легкие воздуха, я выкрикиваю из последних сил:

– Эх, каша манная – ночь туманная!

Я с трудом соображаю, что произошло. Восторженный рев валит с ног моих сопровождающих. Топор падает из рук затылка. Все четверо катаются по арене, зажав животы руками... Это длится долго. Это длится очень долго. Потом они встают с арены и, словно пьяные, поддерживают друг друга, стараясь удержать равновесие. От смеха глаза у них вылезли из орбит, и, не в силах произнести слова, они оторопело смотрят друг на друга. Цирк ревет и стонет в восторженных конвульсиях. Затылок поворачивается в мою сторону, мгновенье смотрит на меня, потом произносит, давясь от смеха:

– Каша...

Он

икает, и все четверо в новом припадке валятся на арену. Это опять длится очень долго.

И глядя на них, потных, растерзанных, икающих, я понимаю, что у них не осталось никаких физических сил, чтобы казнить меня сегодня...

Меня препровождают домой. Я остаюсь один в своей комнате.

В моем распоряжении только одна короткая ночь. В шесть утра эти четверо снова придут за мной. И мы снова будем идти, идти, идти... Той же дорогой. Среди тех же любопытных людей. К месту моей казни. А в моем распоряжении только одна короткая ночь. Поэтому я хватаю карандаш и бумагу и начинаю лихорадочно придумывать «репертуар» для завтрашнего шествия. Мне жизненно необходимо завтра опять всех смешить. Иначе завтра меня казнят...

* * *

С той «метропольской» поры прошло более трети века. Многих участников альманаха уже нет в живых, в том числе и Василия Аксенова, а мне порой не верится, что я был с ними в одной команде и все мы играли в одну игру... У определенной части сегодняшнего поколения слово «Метрополь» не вызывает никаких ассоциаций – кто, что, какой альманах, какие писатели?.. Фамилии писателей звучат для многих молодых людей монотонно, неинформативно, как «Иванов, Петров, Сидоров». Что поделаешь? Время такое... То ли дело – Дэн Браун!.. Но те, кто помнит альманах, иногда изумленно спрашивают меня: «Как? Вы, Аркадий Михайлович, тоже были участником?» И смотрят на меня уже с особым уважением. И сказать, что мне это только лишь приятно, значит – ничего не сказать...

Что спрашивать с молодых людей? У них свои интересы, свои кумиры, своя музыка, свои заботы. Но когда полное невежество проявляют профессиональные журналисты, это уже «зашкаливает»...

Как-то в паузе во время большого концерта ко мне подошла молоденькая девушка и, представившись штатным корреспондентом «МК», попросила разрешения задать мне несколько вопросов. Я согласился, хотя, честно говоря, не люблю давать интервью на ходу, неизвестно кому.

И, конечно, она начала забрасывать меня «желтыми» вопросами из категории: «Какие женщины вам нравятся?», «Какую пищу вы предпочитаете?», «Правда ли, что сутками просиживаете в казино?» И прочие модные глупости... Я умышленно плел всякую чушь, а в конце она задала мой «любимый» вопрос, от которого меня всегда тошнит: «Какие ваши творческие планы?» Я ответил, что заканчиваю роман. И тут ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЖУРНАЛИСТКА (!!!) сразила меня окончательно: «Решили попробовать пописать?» С трудом сдерживаясь от хохота и желания послать ее в известном направлении, я ответил: «Да. У меня это уже пятнадцатая книга». Ноль реакции, и контрольный выстрел в голову: «Я это к тому, что сейчас многие артисты пишут книги»...

Опять «артист». Впрочем, не сомневаюсь, что всю звездную поп-плеяду она знает досконально и внешне, и внутренне – и кто с кем спит, и кто с кем развелся, и у кого какая ориентация...

Если бы я был куплетистом, я бы исполнял куплеты с рефреном: «Что поделаешь? Время такое!» Да. Такое время. И ничего не поделаешь. Воспринимать жизнь надо такой, какая она есть... Иногда в подобных случаях вспоминаю советских писателей-«почвенников» – убежденных русофилов и ксенофобов, отрицавших все новое, не вписывающееся в их устоявшиеся понятия, обвинявших современную молодежь в отсутствии патриотизма, в «низкопоклонстве перед Западом», в отсутствии духовности.