Вперёд в прошлое
Шрифт:
– Нет! Кузнечик не трепливый... Пошли наверх, а? У нас там кое-что есть.
Павлин обнял меня за плечи, и я почувствовал, что от него попахивает вином.
И вдруг мной овладело какое-то отчаянное чувство. Это была смесь злости, бессилия и желания делать все наоборот.
– Пошли! – крикнул я. – Только быстрее...
Мы прошли по четвертому этажу и оказались в каком-то классе.
– Свет не зажигай, – тихо сказал Кухарев, – чтоб шухера не было.
Павлин нырнул под последнюю парту и вытащил
– «Три семерки» и пиво, – сказал он. – Было две, но одну мы уже прикончили...
Одну бутылку Павлин открыл, протолкнув пробку гвоздем, а пиво Кухарев открыл о подоконник.
Павлин протянул мне портвейн:
– Глотай, Кузнечик...
Я стал сосать из горлышка и высосал примерно треть бутылки.
– Запей пивком, – протянул мне Кухарев пиво.
После сладкого портвейна было очень противно глотать горькое пиво, но я все же сделал несколько глотков.
– Молодчик! – сказал Павлин.
Потом они допили остальное.
Минут через пять мне стукнуло в голову.
– А ты с ней вроде тоже ходил? – спросил Павлин, и я сразу понял, с кем.
– Да, самую малость, – сказал я и почувствовал, что в этот момент совершаю предательство по отношению к ней. Но тут же решил, что она больше виновата, и обозлился на нее с новой силой.
– Ну и как?
– Да никак. Охота была связываться...
– А зря... Верно, Ухарь?
– Ага, – крякнул Кухарев. – Это она с виду интеллигентная...
И тут Павлин начал рассказывать что-то совершенно невероятное. При этом он причмокивал, изображал и ругался... Я чувствовал, что краснею, но уже не мог понять отчего: то ли от рассказов Павлина, то ли от поддакиваний Кухарева, то ли от вина. Кровь била мне в виски... Голова время от времени кружилась. Что-то дикое, вывернутое наизнанку, неправдоподобное нес Павлин, но детали, которыми он оперировал, были настолько конкретными и описывал он их так подробно, что нет-нет, а возникали сомнения: а вдруг?.. Вдруг действительно все, что он говорит, – правда? Хотя бы и в сотой доле?..
– А у меня все по-другому, – сказал Кухарев.
Теперь настала его очередь.
Они по очереди вскрывали ее, как банку с консервами, переворачивали вверх дном, жрали, выплевывали, размазывали по полу, разбрызгивали по стенам, растаптывали ногами, играли ею в футбол, перепасовывая друг другу. А я был зрителем этой отвратительной игры, даже не зрителем, а участником, запасным игроком... И постепенно они добились своего: Сухарик стала казаться мне искаженной, разбросанной, перемазанной какой-то дрянью. Мне захотелось стать по отношению к ней Павлином и Кухаревым, оскорбить ее, унизить, размазать, как они, растоптать, разбрызгать, принять участие в этой поганой игре. Пусть она знает, пусть все знают, что я не какой-нибудь чистенький мальчик, что я не только для разговоров, кино, театров
– Эка невидаль! – сказал я и плюнул на пол. – Да я в любой момент могу!.. Хоть сегодня!.. Увидите!..
Я сделал первый удар...
Мы спустились в зал. Я заметил Сухарика и пошел прямо к ней, прямо через танцующих. Все они стали для меня какими-то чужими, далекими и маленькими... Я, видимо, был возбужденным, потным и красным. Нос увидел меня.
– Что это с тобой? – спросил он. – Ты вроде поддал?
– Чепуха, Нос! Танцуй! А я решил спикировать!..
Нос остался где-то сзади, и я оказался перед Сухариком.
– Позвольте? – сказал я ожесточенно-вежливо.
– Благодарю вас, – сказала она. – Только почему это ты вдруг решился подойти ко мне?
Мы начали танцевать. Я делал это сосредоточенно, остервенело и зло смотрел на нее.
– А что, другим можно, а мне нельзя? – процедил я.
Она засмеялась и сказала, что я дурак.
– Конечно, дурак! – сказал я. – Я всегда переоцениваю!..
– Ну, и сколько же я теперь стою? – опять засмеялась она.
– У Павлина спроси!
– Еще у кого?
– У Кухарева!
– А ты сам у них спроси...
– Чего спрашивать-то? Все известно!..
– Болтаешь чего-то...
– Все болтают!
– А чего ж ты ко мне подошел, раз все болтают?
– Выяснить надо.
– Тебе ж все известно.
– Значит, не все!..
Я начал терять уверенность. Я видел ее прямо перед собой. Она снова была прежним Сухариком, как вот в тот первый раз, осенью. И недавние разговоры на четвертом этаже опять показались мне неправдоподобными и чудовищными...
– Ну, говори, – сказала она.
– Не здесь... Пошли погуляем?
– Пошли...
Мы стали проталкиваться к дверям. Она впереди, я сзади.
Павлин и Кухарев посторонились. Я торжествующе взглянул на них.
– Ни пуха ни пера! – громко сказал Павлин и подмигнул мне.
– Слыхала? – сказал я, когда мы вышли из школы.
– Я и не такое слыхала, – сказала она.
– Где это ты не такое слыхала?
– В Риге.
– А что у тебя было в Риге?
– Ничего не было... Ничего.
– И никого?
– Раз ничего, значит, и никого... Ну почему так?
– Как?
– Если ведешь себя свободно, так, как хочется, значит, уже все можно и все доступно? Если я пошла на хоккей, значит, уже чем-то обязана?
– Чепуха!
– Выходит, что не чепуха...
Прямо за нашей школой начинался парк, который упирался в небольшое кладбище. И мы пошли по направлению к кладбищу. Было тепло. А может быть, было тепло оттого, что я пил пиво и вино.
– Так что же тебе надо выяснить?