Вперед в прошлое!
Шрифт:
Мне передалась обида тринадцатилетней девочки, которая искала поддержку, но нашла смех. Н-да, в таких условиях сложно вырасти нормальным. Что ж, попытаюсь все исправить.
И вообще неплохо бы выработать стратегию развития лет на пять, поставить цели и задачи, а способ реализации появится, когда пообвыкнусь. В четырнадцать лет у меня было две мечты: видик и своя комната, обе недостижимые, потому что видик стоил немыслимых двести долларов, когда зарплата была в пересчете 10–15 долларов, и к тому же ее задерживали, а кто работал на производстве, тому выдавали товаром.
Его можно купить и перепродать в регионе, где винзаводов нет, или на что-то обменять и продать это что-то. А потом купить акции, которые раздавали работникам винзавода, на них потом будут выдавать на тот момент никому ненужные земельные паи.
И вот тут нужно не проморгать свой шанс. На акции порта лучше рот не разевать: там помимо теневого оборота и контрабанды — наркотрафик. Или если покупать, то не более одного процента, чтобы не привлекать внимание.
Меня охватил азарт, я уступил место за столом Борьке, пересел к Наташке, страдающей над литературой, хотел позвать ее поиграть в покер или дурака, но решил не отвлекать. Желудок взревел голодным зверем, и я отправился на кухню добывать пропитание.
Обычно мы ели все вместе, как и подобает в крепкой советской семье. Кто не пришел или опоздал, тот сам виноват. Если мы приходили в разное время, то обедали по очереди тем, что есть. А был обычно блевунчик, как мы его называли, — суп из сизых макарон и очень стремной тушенки, всем этим отцу выдали зарплату. Тушенку мама делила на два раза, а макароны, то есть рожки… Никогда не забуду, как мы вчетвером: мама, я, Наташка и Борис — все воскресенье выковыривали из них черных жучков. А потом оказалось, что они сами всплывают, если залить рожки водой. Странно, что мы вообще выжили на таком питании и не получили какой-нибудь рахит.
Мама сидела в кухне и смотрела в окно. На плите пыхтела скороварка, где, очевидно, томился заяц, добытый отцом на охоте. На обед всегда был условно съедобный суп или борщ, а на ужин, когда приходил отец, дичь с картошкой с нашего огорода, овощами по сезону или теми же макаронами зимой. Порядки, как в львином прайде, когда никто не имеет права прикоснуться к вкусному ужину, пока не насытится самец.
— Вспомнил наконец-то, что надо обедать? — спросила она с упреком, не глядя на меня.
Я ничего не ответил, налил блевунчика, через силу запихнул в себя несколько ложек, и тут пришел отец. Раньше времени явился, обычно он приходил после семи, а то и в восемь. Сейчас было полшестого. Мать вскочила, засуетилась, отставила скороварку, включила картошку для пюре.
Я тоже усиленно заработал ложкой, чтобы с отцом не пересечься и не поцапаться. Но он не спешил на кухню. Мурлыкая под нос, протопал в спальню и долго оттуда не выходил. Я успел поесть и вернуться в детскую, когда он наконец вышел, румяный и довольный, в спортивном костюме и с походным рюкзаком.
На охоту, что ли, собрался? Так сегодня понедельник, а охотничьи дни среда, пятница и
— Я на рыбалку, — крикнул он матери.
Ну да, вот пожалуйста. Хотя если бы не браконьерил, мы бы вообще мяса не видели.
Дверь в прихожую не закрывалась, и я видел, как он украдкой сунул в рюкзак… флакон туалетной воды. Это еще что за номер? Будет привлекать запахом самку кабана? Или это у него суперубойный одеколон, который отпугивает комаров?
Или все гораздо проще: папаня наш, альфа, блин, самец, окучивает второй прайд? В детстве, увлеченный выживанием, я этого не замечал и радовался каждый раз, когда он уходил, потому что его отсутствие обещало спокойный вечер. Значит, семейство будет мирно залипать перед телеком, никто ни на кого не наорет, никто никого не отлупит, ну, может, мама поворчит немного.
Чтобы прояснить догадки, я подсел к Наташке, все так же страдающей над учебником, и прошептал:
— А что, у отца кто-то есть?
Она вскинула голову, хлопнула глазами недоуменно, потом поняла, о чем я, и махнула рукой.
— Анька Лялина, ментовка, помощница его. Все про них знают.
Вот теперь я вытаращил глаза. Вспомнил Лику Лялину, грудастую модницу из девятого класса, на которую заглядывался. И сумка у нее крутая, и юбка, и обувь не изношенная. Зажмурившись, я выругался так, что Борька, сидящий за столом, вскинул голову, и уши его чуть повернулись в нашу сторону.
— Выйдем, — снова предложил я, смекнув, что Борька все-таки не в курсе того, что его папа— ходок, и шестикласснику это знать незачем.
Наташка закатила глаза.
— Ну ты как вчера родился!
Но послушалась, вышла со мной на улицу.
Нет-нет, это не та реальность, что я помнил! Или все-таки… Да, и тогда были эти ночные загулы отца, иногда он пропадал по двое суток, говоря, что на дежурстве или охоте, а я не вникал. Нет его — и слава богу.
— Лика Лялина — ее дочь? — уточнил я.
— Типа да, — вздохнула Наташка. — И мать знает, но молчит, боится, что уйдет.
Я снова выругался. Нам — сизые макароны с жуками, чужой этой девке — модные шмоточки. Нам — подзатыльники и упреки, а там — «принцессочка ты моя».
— Валил бы уже к ним, — проворчал я, пнул камень.
Он чуть не пришиб кошака, крадущегося к мусорному баку. Вспомнился ночной крик мальчика из фильма «О чем говорят мужчины». Мне хотелось так же заорать.
— Мы тогда с голода подохнем, — вздохнула Наташка.
— Не подохнем. Вот посмотришь — не подохнем, — зло бросил я. — Мы без него так заживем, что все тебе завидовать будут.
Тем более, что жить ему осталось два года.
Когда его убили, я не плакал. Смотрел на его бледное лицо в гробу, знал, что должен скорбеть, но не мог выдавить ни слезинки. Угрызался чувством вины — у меня отца убили, надо ж хотеть покарать злодеев, но в сердце была гулкая пустота, а в разуме — мысль, что я должен исполнить его последнюю волю и стать военным. Так я откупался от совести, от вины за равнодушие.