Возвышающий обман
Шрифт:
– Ну ладно, – говорил он, скучая, – получим мы три-четыре «Оскара», ну соберет еще картина миллионов пятьдесят…
Еще! Миллионов пятьдесят!…
Разговор о бокс-офисе, о том, сколько картина собирает, в Голливуде одна из главных тем любого обеда, банкета, приема, коктейля, дня рождения, чуть ли не поминок. В принципе все разговоры вертятся вокруг этого, особенно вокруг сборов в первый уик-энд. Он определяет будущую кассу. Если во второй уик-энд картина собрала столько же, это уже невероятно, если собирает больше – сенсация. Если немного теряет – терпимо. Если теряет много – дело дрянь. У специалистов есть разработанная система графиков, предсказывающих
Я медленно заряжался, настраивался. Это вообще мне свойственно: начиная работать, заставляю себя влюбиться в материал, иначе просто не способен снимать. Я почувствовал, что можно сделать что-то интересное, стал думать о комических поворотах в характерах, придумывать новый конец. Питере на все отвечал:
– Не волнуйся. Все будет, как надо. Делай конец, какой хочешь. У нас будет классный фильм.
Я сказал, что хотел бы поработать со сценаристом, для этого ему надо прилететь ко мне в Париж.
– Зачем? Ты не волнуйся! Все будет отлично!
Но я не представлял себе иного способа работы: режиссер должен пройти весь сценарий вместе с автором, подогнать его под себя, по сути, сделать свой вариант.
– Ну хорошо. Мы тебе его пришлем.
Естественно, я еще не знал, что ничего поменять в сценарии не удастся, если я не сумею убедить в этом Питерса. Мне-то думалось, что раз он меня выбрал из четырех тысяч голливудских режиссеров, то, стало быть, мне доверяет и я сам буду переписывать сценарий, а потом его ставить. Иного просто не представлял.
Мы немного поговорили еще о кандидатах на вторую роль, о Доне Джонсоне, о Керте Расселе.
– Слетай к Сталлоне, понравься ему. Вам вместе работать, – сказал на прощание Питере. В тот же вечер мне уже звонили:
– Ты что, делаешь картину со Сталлоне?
– Не знаю еще.
– Ну что ж! Интере-е-есно, что из этого получится. Желаю дойти до конца…
Наутро я полетел в Нью-Йорк.
Мало кто знает, что звезды летают на частных самолетах, о чем специально оговаривается в контрактах: «Транспортировка некоммерческими авиалиниями». У каждой крупной компании, в том числе и у «Уорнер бразерс», есть для этого свои самолеты. Сталлоне может по дороге на съемку залететь куда-нибудь в Европу, повидаться с друзьями. Или Николсон – слетать на уик-энд в Париж.
Крупнейшие звезды в контрактах ставят условие: «Только частный самолет». Если у компании своего самолета нет, она его арендует. Скажем, Вуппи Голдберг, снимавшаяся у меня в «Гомере и Эдди», летала только на частных самолетах. Мотивировала это тем, что коммерческими рейсами летать опасно: там, мол, уставшие пилоты, их непомерно эксплуатируют, а на частных самолетах пилоты всегда в форме.
А уже самый верхний эшелон летает в самолетах собственных. К примеру, Коппола незадолго до того, как разорился, приобрел самолет. У Траволты – целая коллекция самолетов, штук пять или шесть, есть и реактивный. Он сам их водит…
Я как-то встретился с Джеком Николсоном у общих друзей накануне начала его съемок в «Бэтмене» и спросил:
– Зачем ты снимаешься?
– Питере неплохой парень, – ответил он со своей сногсшибательной улыбкой, прищурив хитроватые глаза, – и потом, о-очень хорошие деньги!
Хорошие деньги обернулись для него шестьюдесятью миллионами долларов – шесть миллионов за роль плюс процент с каждого заработанного фильмом доллара. Только Николсон мог вытребовать себе такие уникальные условия. Правда, это было десять лет назад.
Лишь постепенно, очень не сразу доходило до моего сознания, что дело в Голливуде решает не реальная цена вашей творческой личности, а принадлежность к номенклатуре – ваши связи, с кем вы общаетесь, играете в теннис, в гольф, соблюдаете ли принятые клубом правила. Вкратце они таковы: ни с кем никогда не ругайся; никого публично не критикуй; имей высоких покровителей; не выноси сор из избы; как бы неприглядна ни была изнанка того или иного происшествия в голливудском мире – о ней пусть знают лишь члены клуба. Голливуд – это привилегированный клуб, попасть в который крайне непросто. Но если уж ты в нем – в нем и останешься. Это номенклатура. Когда я ехал в Голливуд, думал, что еду на свободный рынок торговать своим товаром – своими художественными идеями. Как прав был Эйзенштейн в своем письме к Штрауху, когда говорил о необходимости завоевывать плацдарм для своей гениальности! Самому ему в Америке его завоевать не удалось…
Итак, я летел в Нью-Йорк – на встречу со Сталлоне. Летел самолетом авиакомпании «Эм-джи-эм» – есть такая компания для голливудской элиты. В обитом бархатом салоне самолета, с баром, роялем, зеркалами, где могло бы разместиться две сотни пассажиров, стояло штук сорок вращающихся кресел, каждое со столиком; хвост самолета разделен на отдельные кабинки – можно уединиться, закрыться, есть, спать, проводить время с любимой женщиной, читать, смотреть телевизор (их в каждой кабинке два), заказать, чтобы вам сделали маникюр, педикюр. На аэродром вы приезжаете к отдельному входу, нет необходимости идти через огромный аэровокзал, машина доставляет вас практически прямо к трапу. На борту самолета красуется огромный лев – марка «Метро-Голдвин-Майер». Ваши чемоданы тут же подхватывают, под ногами – ковер, в салоне – живые пальмы, пассажиры друг друга, как правило, знают в лицо. Все принадлежат к единой номенклатуре, хоть и не к верхнему ее эшелону. Верхний – летает в частных самолетах.
В Нью-Йорке меня встретил огромный лимузин, отвез в самую дорогую, в староанглийском стиле гостиницу.
Я позвонил Сталлоне, мне на классическом бостонском языке сказали, что его нет дома. В американских богатых домах издавна было принято брать мажордома-англичанина и няню-англичанку. Иметь лакея с аристократическим английским произношением – хороший тон. Это традиция «старых денег», первых поселенцев Нью-Йорка, Бостона, Нью-Джерси. А сейчас в Голливуде модно, когда по телефону президента компании или продюсера отвечает молодой голос с оксфордским акцентом. В секретари берут выпускников Оксбриджа (так в полушутку называют тех, кто учился в Оксфорде или Кембридже) – молодые англичане едут в Голливуд делать свою карьеру. Я своего сына тоже послал в Оксбридж, думал, отучится – поедет в Голливуд. Но времена изменились: он поехал в Москву, стал делать себе карьеру в России – в рекламном бизнесе…
– Слай ждет вас завтра в одиннадцать, – ответил окс-бриджский голос.
Слай – прозвище Сталлоне, дословно – «смышленый».
На следующее утро я приехал к Сталлоне. Он встретил меня в номере гостиницы, высокий, загорелый, мощный. Румяное лицо, тренированное тело, мускулы, бицепсы. Мы познакомились, поговорили о картине. Ему понравилось все, что я о ней говорил. Он снимался в этот момент в фильме «Взаперти». В номере было много живописи – вдоль стен и на стенах висели и стояли полотна. Тут же лежали и книги по искусству – обитатель апартаментов собиранием картин занимался всерьез.