Возвращение
Шрифт:
Илья Борисович, который жил деликатно и так же деликатно, никого не затруднив, умер. Был предан жене, любил Алису Марковну, музыку и историю. Умер от инсульта; в Америке его по старинке называют ударом, stroke.
Алиса Марковна крепче. Ей тоже было нелегко остаться без аудитории, но в ней не было влюблённости в науку, свойственной мужу. Только раз боль её победила — в бесполезной больнице, при виде неподвижной фигуры под простынёй. «Илюша!..» — она рванулась к кровати и всё поняв, вцепилась в металлическую спинку.
…Могилу засыпали. Когда уходили, Ника обернулась. Прямоугольные надгробья были ровно распределены по территории. Посмотреть сверху — как печенья, воткнутые в огромный песочный торт. Ряды надгробий уходили вдаль, за ними высились сизые силуэты небоскрёбов,
На кладбище Нике приходилось бывать и позднее, на похоронах коллеги. По пути к выходу Ника остановилась у мраморного прямоугольника с высеченным именем, датой рождения и чёрточкой, повисшей во времени. Сюр какой-то, бред… «Это практично, — пояснила сотрудница, — моя мать тоже позаботилась заранее, ведь недвижимость дорожает!» Недвижимость дорожает, и живые предусмотрительно оплачивают своё последнее пристанище. Никакого сюра: простой расчёт не обременять расходами детей. Наверняка сохранились и старые кладбища, с традиционными памятниками, склепами и даже скамейками, но Веронике не случилось их увидеть, и с тоской вспоминался маленький семейный некрополь в Городе, привычный и уютный символ покоя, без могил «на вырост».
После похорон Алиса Марковна поселилась у них. Она не плакала, не пускалась в воспоминания — просто вернулась в своё прежнее «я», когда жизнь её была посвящена сыну. Теперь она сосредоточилась на нём полностью, и не было рядом Ильи Борисовича.
Дети разъехались по колледжам, ушли в свою жизнь.
Охрана окружающей среды не распространяясь на Никину домашнюю жизнь — ею правила свекровь. У мамы больше нет никого, говорил Роман, ей необходимо время. Здесь она чувствует себя нужной.
…то ли в результате последнего обстоятельства, то ли по совокупности с внедрением Одноклассницы Ника перестала себя чувствовать нужной. И пришло решение жить — или пожить — отдельно. Чтобы не передумать, сначала сняла квартиру и только тогда сообщила мужу. После растерянного молчания Роман сказал: зря ты это затеяла…
Инке позвонила на третий день: «У меня поменялся телефон». Неожиданно разревелась и захлёбываясь, выталкивая жалкие слова, рассказала. В ночном Аахене Инка терпеливо пережидала паузы.
— Всё?
Ника всхлипнула.
— Грех, конечно, но… зря ты это затеяла, Подгурская.
Те же слова сказал Роман.
— …чтобы вот так, из-за бабы… Что ты прицепилась: одноклассница, подумаешь! У тебя тоже одноклассники были. Помнишь Сашу? — фамилия на Ш…
— Зачем он врал, что случайно встретил в метро, ведь они переписывались в «Одноклассниках»?!
— И ты могла Сашу найти — как его фамилия, напомни? В соцсети кого угодно найдёшь. И потом, — Инка помолчала, — ты же биолог, должна понимать: это чисто возрастное. Тётка в пятом десятке, например, вдруг осознаёт свою неотразимость, встаёт на каблуки, напяливает обтягивающую маечку и с хохотом идёт покорять мир. Насмешку принимает за кокетство, недоумение за восхищение. Климактерические неврозы, спроси моего Норберта. Не все стареют достойно — не хватает мужества. Труднее всего красивым — они быстрее сознают, что жизнь иссякает. Утекает вместе с гормонами.
Ника подумала: вдруг и мать так же осознала возраст? Ушёл муж, предала подруга, свет-мой-зеркальце беспощадно… Не потому ли появился «дядя Витя»?
— Может, ты и права. — Инка помедлила. — Время покажет. Только не вздумай разводиться Лора, считай, за углом ждёт. У Романа кризис среднего возраста. Кризис пройдёт, а Лора внедрится…
— Поздно, ему ведь…
— Ничего не поздно. Как у кого. Как увидишь, что мужик ходит гоголем и бреется дважды в день, так и знай: тот самый возраст догнал.
— Свекровь высказалась: прощать надо. Ты бы простила?
Молчание затянулось.
— Алло?
— Да. Сама прощаю.
После долгой паузы:
— Девчонки эти…
Инка мечтала полюбить, быть верной единственному мужчине и родить троих детей. Влюбилась в «марсианина», развелась и срослась с немецким богом нейрохирургии; ни одного ребёнка родить не смогла.
Финский папа за соседним столиком посмотрел на часы, и семейство дружно снялось с места.
Брат не отвечал. Шестой гудок, седьмой… Это не удивило и не встревожило.
…Свекрови девяносто один. В этом возрасте на машинах ездят, в театры ходят. Она скроена из очень устойчивого материала. Но в воображении против воли вставал Манхеттен на горизонте и растерянный Роман.
Чем дольше длится жизнь, тем чаще возникает нужда приезжать на кладбище, тем больше имён обводишь чёрными рамками в записной книжке. Сужается круг, и на похоронах мелькают одни и те же люди, только их становится меньше. Скорбь на лицах сменяется радостью встречи. Проводы делаются короче, люди с облегчением отходят от могилы, и по пути к машинам уже слышен задавленный смешок от воровато рассказанного анекдота. Что это, чёрствость или равнодушие? Ни то ни другое; просто в старости чужие похороны не только печаль — это торжество собственной жизни, поэтому на поминках царит оживление: с разгоревшимися от ветра щеками и вилкой в поднятой руке весело говорят о покойнике, перебивая друг друга, вспоминают смешные случаи. Первую рюмку выпивают озабоченно, молча и строго, не чокаясь, после чего — дань отдана — застолье неизбежно становится праздником. Если здесь кого-то не хватает, так разве что самого покойного; ну, да сколько там осталось до встречи…
На табло высветился её рейс: вылет по расписанию. Буквы и цифры выглядели чужими, бессмысленными, как и всё вокруг: аэропорт со снующими людьми, разноязыкая речь, опостылевший кофе. Ника медленно опустилась на сиденье. Никакого зеркала не надо — с возрастом научаешься видеть себя со стороны: лицо, опавшее от усталости, тёмные провалы под глазами, сухие губы. Ничего комплиментарного. Затянувшееся время подходит к концу, оставаясь безразмерным — за несколько минут увидишь и своё сегодня, и все прожитые дни. Рождение и смерть — пункт отправления и пункт назначения, но понастоящему знач има только дорога от первой точки к последней, промелькнёт ли она за окном поезда или за иллюминатором «боинга».
Высветится всё, от солнечного счастья детства или пронзительной его боли до одинокого стариковского равнодушия, и промелькнёт так быстро, что едва успеешь распаковать вещи, как исчезнет и надобность в них. Останутся фоссилии прожитой жизни: холодная смятая подушка, трещины кофейной гущи на дне чашки, фотографии, письма, мёртвый экран компьютера.
Что хранила мать, узнать не суждено, можно только гадать. Она всегда со вкусом одевалась; узнае т ли брат её крепдешиновое платье, платье сочного изумрудного цвета с широким поясом? Откуда, впрочем, ему знать — это платье принадлежало другому времени, мать кружилась в нём на Второй Вагонной, где не было зеркала, и она поднимала и опускала руку с пудреницей, чтобы рассмотреть вьющийся шёлк со всех сторон. И пудреница наверняка сохранилась — тяжёлый серебряный кругляш с упругой крышечкой, которую так приятно было гладить: пальцы скользили по крохотным выпуклостям: облака, волны на реке башни. Палец опускался — нельзя же было не потрогать пароходик, из его трубы вился дым до самого края крышечки. «Узнаёшь? — спрашивала мама. Ника озадаченно сопела. — Это же наш город, мы с тобой по набережной гуляли!» Пудреница была подарком отца — странным подарком для одиннадцатилетней девочки; вероятно, Донат не очень верил в скоротечность войны. Что пудреница! Мать хранила — в памяти — письма отца, которые тщеславие не тешили, но были ей настолько дороги, что вслух об этом она не говорила. Брат приходил с каким-то фантастическим планом издать их — явная авантюра, тогда всякое жульё всплыло на поверхность.