Возвращение

Катишонок Елена

Жорка перешёл в английскую школу, что не мешало друзьям видеться. Кроме занятий, Жорка брал — охотно и добровольно! — частные уроки того же английского: готовился поступать в МГИМО, хотя впереди было целых два года.

— Всего два года, — серьёзно поправил он.

Теперь намного реже прибегали «клиенты», как он называл обаятельных девушек. Скрылся деловой Влад — и очень кстати, потому что Жоркин отец вернулся из очередного рейса. Алик впервые увидел капитана дальнего плавания. Заранее представлял себе твёрдое мужественное лицо с обветренными скулами, суровый взгляд и непременную бородку, этакого среднеарифметического Хемингуэя. Человек, который открыл ему дверь и сразу вернулся на кухню,

где увлечённо возился с джезвой, оказался симпатичным дядькой с весёлыми тёмными глазами, коротко подстриженными волосами, и только глубокий нездешний загар свидетельствовал о дальнем плавании.

— Гоша в ванной, он сейчас выйдет. Алик, да? Садись.

Он говорил на кухне глубоким звучным басом и так же, наверное, отдавал команды на капитанском мостике. Зачарованный голосом, Алик не сразу понял, кто такой «Гоша», когда в кухню вошёл Жорка с мокрыми волосами.

— Знакомься: мой папа, Андрей Богданович; он же Эндрю.

Капитан ворожил над кофе. Жорка протянул Алику банан — небывалый фрукт из небывалой заморской жизни.

— Там этих бананов ешь не хочу, — басил Эндрю, наливая кофе. — Команда смотреть на них не может, разве что поначалу.

Жорка ловко раздевал банан. Эндрю сел к столу. Сейчас рому хлопнет, подумал Алик, однако капитан опустил в чашку ломтик лимона.

— Привык, — улыбнулся, встретив удивлённый взгляд Алика. — Попробуй; но тогда сахар нужен.

Улыбался капитан точь-в-точь как Жорка. Во рту долго таяла мучнистая сладость банана. Почему матросы не хотят их есть?

Они шатались по Старому парку, крутились в порту, где Жорка практиковался в английском, болтая с моряками иностранных судов. Теперь он выучивал наизусть куски из английских текстов, тренировал память: «дипломату без этого нельзя». Он говорил о своём будущем как о чём-то решённом, занимался много и подолгу, и только захлопнув учебник, скручивал косяк.

Его энтузиазм не подстёгивал Алика, в школе он откровенно скучал. О будущем не думал, оно рисовалось неопределённым и зыбким, вроде медузы: мелькнёт и скроется в волне, сольётся с пузырями пены. Хорошо бы научиться играть на гитаре, как тот светловолосый парень в рубашке с разводами.

Влекла не только музыка, но и манера игры, движение кисти, словно стряхивающей что-то лишнее со струн. Алик зачарованно слушал непонятное: «Ob-La-Di, Ob-La-Da..». Около гитариста сидели девушки, качая в такт распущенными волосами, подпевая слова, смысл которых был тёмен даже для Жорки. Стоял октябрь, яркие листья горели на деревьях и падали на траву. Здесь Алик познакомился с Зоей. Экипировка — самострочные джинсы, бесформенная блуза на бугрящихся развитых формах и полотняная торба с кривовато вышитой буквой «Н» — указывала на принадлежность к пиплу. Девушка выглядела неуверенно. Жорка кивнул ободряюще, показал пальцами «V», улыбнулся. С того вечера толстая девчонка держалась рядом, это раздражало Алика и в то же время притягивало. Гитара разгонялась: «Ob-La-Di, Ob-La-Da…». Обладай, обладай, слышалось ему. Слово «обладать» завораживало — это было не то что перепихнуться, хотя по сути то же самое. Он мечтал обладать Аллочкой Тархановой, до которой толстой Зое было как ему до капитана дальнего плавания, но красавица с персиковым лицом оставалась мечтой, а Зоя сидела рядом. Когда передавали косяк, расстояние незаметно сократилось. В октябре рано темнеет, девушки зябко передёргивают плечами — безошибочный сигнал, чтобы расстегнуть куртку и заботливо укутать плечи; благодарный Зоин взгляд обещал продолжение, желанное и тревожное. «Ob-La-Di, Ob-La-Da…» — обладай, обладай…

— Боровая

герла, хоть и не в моём вкусе; не тушуйся, — хлопнул его по плечу Жорка на автобусной остановке. — Резиновые изделия оприходуешь. Чао!

В автобусе у Алика горело лицо — казалось, все люди на остановке слышали и смеются. Он трясся на заднем сиденье, держась за поручень рукой, помнившей Зоино прикосновение. Какая у неё мягкая рука. И вся она, наверно, мягкая…

Девушка подходила сразу, появлялся Алик с Жоркой или один. «Она к тебе точно неровно дышит, — уверял Жорка, — не разочаровывай герлу».

Дурацкое слово рыбной костью застревало в гортани, зато по-английски. Весь пипл так говорил, у многих были свои гёрлы. Неторопливый косячок на двоих, значительные взгляды, прогулки вдвоём… Он провожал Зою домой, возвращался в свой до сих пор чужой район и понятия не имел, как действовать дальше (и главное, где). Любовная истома и сладостное забвение, которые сулили Золя с Мопассаном, отодвигались, как линия горизонта, в бесконечную даль, а ноябрь не располагал к долгим прогулкам.

Узнав, что друг топчется на месте, Жорка присвистнул: «Ну, ты даёшь! Окей, завтра у меня инглиш, я заскочу на хату к папане, он в море. Подгребайте, потом я свалю».

Замысел удался, как всегда бывает, когда участники хорошо знают свои роли. Вовремя подошли к дому, Алик вовремя стукнул себя по лбу: «Чуть не забыл, Жорка мне словарь обещал зайдём?» И Жорка вовремя взглянул на часы: «Чёрт, я на урок опаздываю! Чао, ребята»; хлопнула дверь.

Одни.

— Классная хата, — сама того не зная (или зная?), помогла Зоя, после чего стало необходимо показать ей всю квартиру, дружески приобняв за плечи, чтобы не робела, и не убирать руку — наоборот, обнять крепче, прижаться щекой к волосам и заглянуть в глаза но это можно сделать, только обняв обеими руками и повернув к себе. Накатывала горячая волна. Мешок соскользнул с её плеча, глухо стукнул в пол, и Зоя потянулась поднять его, но передумала — подняла руки и положила на плечи Алику, отчего пространства между ними не осталось, он чувствовал её всю, дыхание сбивалось.

— Не бойся.

— Не надо…

— Не бойся. Не бойся.

Гладкая, прохладная шея, а дальше как в игре: тепло, ещё теплее, горячо. Самым трудным барьером оказался лифчик с чёртовой уймой пуговиц, как кнопки в лифте. Справился наконец, под нерешительное Зоино «не надо», и ладони наполнились тёплой упругой тяжестью. Девушка неуловимым движением избавилась от чего-то, ткнув в угол дивана комок, и тут он вспомнил об аптечном товаре. Спасибо, папа.

— Не смотри, — попросила тихо.

Алик послушался, боясь и не зная, что будет дальше. Не помнил, в какой момент он открыл глаза. Нежная кожа — и грубые красные полосы на животе и под грудью, как рубцы. Продавщица поддевает ножом грубую верёвку на окороке, верёвка распадается, но рубцы остались. Как она такое носит? У Тархановой всё не так, не может быть, чтобы — так, и пахнет она иначе, не кислым. От вопроса «тебе хорошо?» стало стыдно. С закрытыми глазами потянулся к шее — погладить, поцеловать нежную кожу, но губы ткнулись в шершавую кофту, которую девушка стыдливо запахнула. Вот оно, сладкое забвение. Скоро вернётся Жорка.

…В автобусе было пусто, тряско и очень холодно. Мать спала. В зеркале маячила всё та же высокая мальчишеская фигура с узкими покатыми плечами, безволосой грудью и слабыми мышцами. Нет, не самец; скорее кто-то из античных изнеженных юношей, в музее таких много. Греки, между прочим, установили каноны красоты, сообщил он зеркалу.

Я стал мужчиной. У меня есть женщина.

Дурацкие, напыщенные слова, но когда тебе пятнадцать лет, они не звучат ни дурацкими, ни напыщенными.