Возвращение
Шрифт:
Значит, и Лариска не всегда вруша, понял Алик.
А про волшебный гвоздь он никому не проболтался — правда, ему уже было пять, и считал он лучше. В семь лет он пойдёт в первый класс, ведь Ника научила его отличать волшебные гвозди от обыкновенных: простой, не волшебный гвоздь был круглый, как вермишелина, а волшебный похож на карандаш. «Он гранёный, видишь? Ищи, чтобы согнутый был у шляпки, тогда легче крутить». Она показала ему тайник в стенке сарая, где два гвоздя вынимались, они-то и были волшебные: надо поддеть шляпку,
— Если потеряешь ключ, приходи сюда. Только чтобы никто не подсматривал.
— А то что случится?
— Волшебство пропадёт, вот что. И твой заяц тоже.
— Почему?!
— Потому что вор подсмотрит, и пока ты будешь в школе, откроет дверь и унесёт его.
— Точно?
— Точно.
Мысль остаться без зайца была невыносима. Когда-то у зайца было имя (мама придумала), но маленький Алик не мог его выговорить, и заяц остался Зайцем. Он всегда был рядом, как и сестра, хотя подарила Зайца тётя Поля, мамина сестра, старая и с усами. Когда она целовала Алика, он уворачивался — усы кололись. Его стыдили, он плакал и прятался. Став постарше, как-то спросил: «Зачем у тебя усы, тётя Поля?» Та засмеялась: «И у тебя вырастут, погоди немного!»
Заяц тоже был с усами, только они давно куда-то подевались, и целовать его было не то что тётю Полю. Засыпая, он закрывал Зайцу глаза белыми плоскими ушами; днём уши болтались по сторонам или откидывались назад, как Никины косички. Мама собиралась выкинуть «эту рвань», и Алик не сразу сообразил, что говорит она про Зайца. Когда понял, стал прятать его под подушку перед тем как идти в садик, утром у мамы нет времени.
— Мама не по вредности выбросит твоего Зайца, — предупредила сестра, — а потому что грязный он. Совсем зачуханный.
Он так испугался, что стало трудно дышать. Из носа выглянула и поползла вниз тяжёлая капля.
— Алька, ну чего ты сразу… Хочешь, помоем его? Только скоренько, пока никто с работы не пришёл. Стоп, сначала нос. — И достала платок.
Она тёрла Зайца под краном хозяйственным мылом, а потом хвойным, чтобы хорошо пахнул, и долго полоскала в тазу. Алик топтался рядом и сопел от волнения. Выстиранного Зайца сестра повесила сушиться над плитой. Вода в тазу стала серая, как туча за окном, и вытянувшийся тёмный Заяц капал на плиту такими же серыми слезами. Перекрученными верёвками болтались уши.
Алик зарыдал.
— Не реви. Высохнет — не узнаешь.
Он уже не узнавал Зайца.
— Он умер, умер!..
— Аленький, — сестра присела на корточки — ну подожди, я скоро вернусь, — и сдёрнув с верёвки мокрого Зайца, выскочила за дверь.
Она прошептала ему на ухо дразнилку, которую сама когда-то придумала:
Алька, Алька маленький, Мой цветочек аленький.…Могла
3
Ни в тот день, ни позже Ника не рассказывала брату о реанимации Зайца. Пока нетерпеливо топталась на перекрёстке, глядя на красный зрачок светофора, злилась: ох, какой он балда, неужели я в пять лет тоже была такая? Выживет твой драгоценный Заяц; и рванула через дорогу прямо к парикмахерской. Тётя Лена заулыбалась, не переставая разговаривать с тёткой в кресле.
Тётка сидела страшная: туго накрученные бигуди, запрокинутое лицо, а на месте глаз и бровей толстые куски ваты с чем-то чёрным.
— Теперь посушимся, — тётя Лена пересадила безглазую под колпак и пошла в конец помещения, за занавеску, кивнув Нике. Бухнулась на стул и закурила, но время от времени раздвигала занавеску, поглядывая в зал.
— Что на душе, кисонька? — спросила, как обычно. Ника молча протянула серый комок.
— В луже нашла?
— Нет, Алькин.
Парикмахерша погасила сигарету, завернула несчастного Зайца в чистое вафельное полотенце, выкрутила над раковиной и понюхала.
— Хвойное мыло… Порошка нету, что ли?
Тётя Лена метнулась к занавеске, выглянула, потом встряхнула Зайца.
— Мало того что мамка парня балует, так и ты туда же? Скоро своих уже нянчить будешь. Тебе сколько, четырнадцать?
Ага, балует, как же. Вчера снова пообещала выкинуть Зайца. Тёте Лене про такое не скажешь — они подруги «со школьной скамьи», как хвастается мать; оказывается, в их школе были какие-то скамьи, а в Никиной обыкновенные парты.
— Встанешь под крайний фен. И суши равномерно, иначе загниёт внутри. Пошли.
Тётя Лена не выдаст — она никогда не выдаёт; а что называет её кисонькой, пускай — только бы Зайца спасти… Руки под феном горели, Ника попеременно совала в карман то правую, то левую. Заяц становился легче, светлел и распухал, уши болтались веселей. За спиной в зеркале тётя Лена сняла с лица клиентки ватные нашлёпки, та моргала широко раскрытыми глазами.
— Передержали, — нахмурилась тётка.
— Да вы двадцать лет сбросили! — весело упрекнула тётя Лена. — Скажи, киска?
Ника неуверенно кивнула. По такой арифметике тётке сейчас лет пятьдесят. Ужас.
— Моя крестница, — доверительно пояснила тётя Лена. — Круглая отличница.
Как она спокойно врёт. Не была Ника ни крестницей, ни отличницей, но тёте Лене враньё прощала. Не за «крестницу» и не за «отличницу» — было за что. Тётя Лена самый надёжный человек на свете.
Пальцы покраснели, как ошпаренные, зато Заяц хорошел и молодел на глазах.
— Ещё минут десять — и хватит, — бросила парикмахерша проходя. — У меня тут дурдом. Одна, целый день на ногах, и маникюрша в декрете.