Возвращение
Шрифт:
— Ну, а с кем?
— С кошками и воронами.
— Ты дурак, нет? Еще скажи с голубями. На помойке. Ну? Дима, чем докажешь, что это ты?
— Ты меня с фенькой звала. Вчера вечером.
Алена замерла.
— Слушай. Такая лохматая черная девчонка. Вот такая! — Алена показала растопыренными пальцами, какая лохматая была девчонка. — Рина. Она у меня вчера про эту феньку все выспрашивала. Может, она тебе все и передала. И вы надо мной просто прикололось? Это розыгрыш, да? Ты ее знаешь?
— Ирину? Знаю. Это моя подруга. Мы всегда вместе. Мы с ней увидели тебя на пустыре,
— Но за каким фигом ты ушел? Что отец гулял — так и что? Все гуляют. Что мама у тебя не родная? Ну и что? Не уходить же… И вообще. Вдруг ты обманываешь, и про феньку тебе сказала Рина?
— Ты ей рассказывала, какая фенька? Цвет описывала?
— Нет, просто сказала. Что такая фенька есть.
— А я опишу тебе цвет. Черно-зеленая фенька, зеленый цвет — вот как этот лист, — он показал на лист агавы. — И там узор, вот такой.
На подоконнике лежал карандаш, а на холодильнике — старые газеты. На полях газеты Дима нарисовал узор.
— Ирина этого не знала. Так? И феньки этой никто, кроме тебя, не видел? Так?
Алена вздохнула. Она очень хотела поверить в то, что это — Дима. И уцепилась за описание феньки, как за соломинку.
— Ладно, — проворчала она. — Только ты все расскажешь. И еще. Чего ты такой?
— Какой?
— Ну… — она изобразила руками и плечами "кошачьи" движения. — Как кот на заборе. Ты же не был таким. Я помню.
— Я же говорю, жил с ними. Вот и получилось так… А что, очень бросается в глаза? На работу меня не примут, если я так?
Алена хмыкнула.
— Думаешь, работу сейчас легко найти? Ты где работал-то эти годы? У тебя опыт работы какой?
Дима потряс головой.
— Я это… сторожем работал. Охранником.
— Ну, может сторожем и возьмут. Курьером можно. Официантом. А чего уволился? Вот про охранника только не надо мне. Там все-таки здоровенные ребята работают. А ты не Шварцнеггер. Или ты на стоянке машины охранял?
— Охранял… — задумчиво и медленно сказал Дима. — Ночью. Много что. И не перестал. И сейчас охранник. Но теперь мне нужна и дневная работа. Чтобы у вас были деньги.
— А ты говоришь, паспорта у тебя нет. Как работать будешь?
— А паспорт мой — где? То есть его куда дели?
— А я знаю? Наверно, уже свидетельство о смерти вместо него выдали. Или что в таких случаях дают. Нет, но как двенадцать лет без паспорта прожить? Под чужим именем? Ты точно, блин, как Овод. Кстати, твой и мой папа сейчас в Питере.
— Да я не к нему. Пусть он там. Хорошо. Я к тебе пришел, — пропустив "Овода", сказал Дима. — И к Наде. Вам же плохо. Не ему.
В бывшей "детской" на двоих, а теперь — в единоличной комнате Алены, уже давно не осталось ничего от Димы: ни стеллажей с книгами, ни кровати, ни письменного стола. Алениного видика с кассетами тоже уже не было — его сменил компьютер с дисками и небольшой телевизор с телешоу.
— А где ты будешь спать? — спросила Алена, стоя в дверях. — Со мной в комнате нельзя, мы разнополые. А в зале мама спит.
— А я ночью буду ходить охранять. Я привык. Я ночью все равно в доме ночевать не буду. Ты не волнуйся.
Дима вошел в комнату, осмотрел место, где когда-то стояла его кровать, уселся на пол у стены, скрестив ноги.
— А что книг твоих нет… ничего? Мы их снесли в эту… в общем, в "Букиниста". Мы же не знали, что ты вернешься.
— Книг? — Дима замер, наклонив голову, словно прислушиваясь и вспоминая что-то. — Нет, книг не надо, — улыбнулся он. — Я днем буду работать.
— А вечером? Телек смотреть? "Дом два"? — хмыкнула Алена. — Ты фильмы-то новые смотрел? "Аватар", там? Что последнее вообще смотрел?
— Фильмы? — снова наклонил голову Дима. Казалось, он сейчас прижмет уши, как кот. — Не помню. Когда у людей… то есть когда тут жил, по видику смотрел что-то.
— Ну точно, Маугли! — всплеснула руками Алена. — А шмотки твои где?
Дима развел руками.
— Шмоток почти и нет. Вот в этом хожу всегда… Еще которые на зиму — свитер, куртка — те на пустыре. Принести их сюда? — спросил он нерешительно.
— Ну… Ты же с нами жить собираешься? Ясен пень, неси. А чего ты как бомж — на пустыре? Дима! — Алена вошла и села на вертящийся компьютерный стул. — Расскажи по-человечески. Я пойму.
Дима потряс головой.
— Я сейчас не могу. Не знаю, как слова подобрать. Может быть, потом, после. Хорошо?
Первый делом Дима выправил паспорт. Сказал в паспортном столе, что на самом деле был хиппи, подался на трассу, и все эти годы провел с друзьями на вписках. А теперь решил взяться за ум. Поскольку ему было по паспорту двадцать девять лет, в военкомате ему оставалось только получить военник, но Дима туда не спешил. К паспорту отнесся спокойно: надо, значит надо. Версию про трассу и вписки Дима озвучил и Надежде. Та приняла возвращение блудного пасынка даже радостно. Видно, мучила ее то ли совесть, то ли внушенное бывшим мужем чувство вины, и факт живого Дмитрия ее порадовал и даже как-то окрылил. Алена тоже хотела верить в версию хиппи, и скоро действительно поверила и успокоилась.
Вопрос с ночевкой решили пока раскладушкой на кухне. Но разложить ее так и не довелось: ни одной ночи Дима дома не ночевал. Он говорил, что работает охранником и свою ночную работу бросать не собирается. Высыпался он, как считалось, утром: вернется с ночной смены и спит на Аленкином диване, пока она в школе. Или на полу в ее комнате.
Дима взялся за хозяйство, мыл плиту и пол, чистил половики, даже стирал, но вот замечена была за ним одна странность: не любил включать на кухне газ и настороженно относился к железным ножам — а значит, в чистке картошки уступал Алене и Наде. Зато ходил по магазинам, на рынок, по любым поручениям, развел на балконе целый сад цветов, и к осени устроился на работу — мерчандайзером в супермаркет, а по утрам разносил газеты и клеил объявления. На вопрос, не будет ли он поступать в университет, как, вообще-то, хотел в семнадцать лет, Дима посмотрел на Надю и Алену растерянно и странно, как тогда, когда шла речь о книгах и телевизоре.