Возвращение в Ахен
Шрифт:
Синяка коснулся ладонью лица женщины. Она тихо дышала, бессильно прижавшись щекой к широкой великаньей груди. Черные круги, нарисованные углем, резко выделялись на ее бледной коже, светлые волосы, осыпанные золой, оставляли серые пятна на черном плаще. Но это была Асантао — все еще не расставшаяся со зловещим ритуальным обликом, однако уже свободная от вселявшейся в нее богини. Ни волоска не обгорело на ее голове, ни лоскутка одежды не тронуло пламя. Она прошла сквозь костер, оставив там Смерть, и вышла в ночь маленькой колдуньей маленького болотного народа.
— Где
— Да вот… господин Синяка, они ведь без чувств, — многозначительно сказал Пузан.
— Вижу, — нетерпеливо оборвал его чародей.
Великан жалостливо дернул носом.
— Господин Синяка, я это… если вы в немилостивом расположении, то не осмелюсь… но вот они без чувств и совершенно непонятно… Они шли к себе домой, а их шатало, точно они набрались, как эта винная бочка, Торфинн, чтобы ему и на том свете… И дрожали они изрядно.
— Кто «они»?
— Госпожа Асантао. Они потом упали, я их поймал, конечно, и вот теперь не знаю, чего делать. Они спят, я их держу.
Великан шумно вздохнул, отвернув лицо от спящей Асантао, чтобы не потревожить ее.
— А там пируют, — добавил он дрогнувшим голосом.
— Иди пируй, — сказал ему Синяка. — Давай мне ее и иди.
Великан засуетился. Синяка снял с себя плащ, сел на пороге и принял Асантао из рук великана. Она сильно вздрогнула во сне.
— Вот, под голову, значит, подложить, — бормотал великан. — И холодно тут… Вы уж закутайте ее, как следует… И сами тоже…
Он потоптался немного и побрел прочь от крыльца на запах съестного.
Синяка отер краем плаща уголь с усталого лица колдуньи, пригладил ее волосы. Потом тихонько свистнул саламандре.
Огненный дух приподнял голову как бы в недоумении. Свист повторился. Саламандра пришла к выводу, что господин Синяка просто насвистывает ради своего удовольствия, и с облегчением снова растянулась на ступеньках.
— Слушай ты, ленивая тварь…
Теперь господин Синяка заговорил. Но не саламандру же, в самом деле, он называет «ленивой тварью»? Ящерка не шелохнулась.
Синяка осторожно вытянул ногу и потыкал в нее носком. Проклятье, это же надо иметь такие длинные ноги. И зачем людям такие длинные ноги? Некоторое время саламандра размышляла над этим. Но тут Синяка дал ей основательного пинка, так что она подскочила.
— Мне нужен огонь, живо, — резко сказал он. — И нечего делать вид, что сил у тебя не хватает.
С подчеркнутой обидой саламандра свернулась в кольцо и раздраженно запылала.
Постепенно согреваясь, Асантао начала дышать спокойнее. Синяка уже подумывал о том, чтобы отнести ее в дом и уложить в постель, как из рассветных сумерек бесшумно выступил Мела. Он хмуро посмотрел на костер, горевший без дров, и сел рядом с чародеем.
— Хочешь мяса? — спросил Синяка.
Мела взял остывший кусок, подержал возле огня и рассеянно принялся жевать. Казалось, он раздумывал над чем-то.
Асантао пошевелилась во сне и еле слышно вздохнула. Мела засунул в рот остатки мяса, обтер руки о штаны. Вдвоем с Синякой они отнесли Асантао в дом, уложили ее на ворох звериных шкур,
Центром всего сооружения был большой деревянный столб, на котором висели связки сушеных трав, костяные ножи с плоскими рукоятками, на которые углем были нанесены знаки, дощечки с резьбой, изображавшей Хозяина, Огненную Старуху, ясную Ран в окружении ее дочерей-волн. Все это было испещрено магическими знаками, из которых Синяка знал только знак Солнца. На полках среди кухонной посуды стояли глиняные бутылки с запечатанными горлышками, а над ними на крюке висела большая гадательная чаша. В доме пахло пылью и горьковатыми травами.
Мела поправил постель и укрыл колдунью лоскутным одеялом, которое снял со скамьи у окна, потом, встав на колени и коснувшись лицом пола, поклонился спящей и вышел. Синяка последовал за ним.
Был уже рассвет, и по-утреннему холодной казалась трава, влажная от тумана. Воспользовавшись отсутствием хозяина, саламандра погасила костерок и теперь мирно спала, свернувшись кольцом.
— Мела, — сказал Синяка негромко, — ты говорил вождю, что твой брат не погиб, что он в плену?
— Да, — ответил Мела с видимым равнодушием. — Он там и останется.
Как Синяка ни пытался отгородиться от мира чувств и оставаться исключительно в мире внешних проявлений, откуда-то из потаенных глубин души старшего брата на него плеснуло нестерпимой болью.
Синяка владел собой куда хуже, чем Мела. Он переспросил севшим голосом:
— Они знают, что мальчик жив, и не попытаются его спасти?
— Аэйт всего лишь тень, — сказал Мела. — Ради него Фарзой и пальцем не шевельнет. — Он помолчал, подождав, пока уляжется горечь, и, желая быть справедливым, добавил: — Фарзой не стал бы делать этого ни для кого. Погубить несколько человек ради того, чтобы спасти одного…
Синяка кивнул. Неожиданно он подумал о Тиргатао: тем, кого опалит ее пламя, даже родниковая вода уже не покажется сладкой. Так говорила ему Асантао, спящая в доме. Синяка искоса поглядел на Мелу. Он потерял брата. Но когда Синяка заговорил об этом, осторожно подбирая слова, чтобы не задеть Мелу слишком больно, молодой воин ответил:
— Черной Тиргатао нечего делать в моей душе. Аэйт еще жив, и я не собираюсь хоронить его.
Фрат остановилась, передав великану легкий круглый щит.
— Повесь его на ветку, — сказала она.
Великан нерешительно повертел щит в своих толстых лапах, заросших рыжим волосом.
— Так это… Госпожа Фрат, оно же вещь… Я хочу сказать, предмет… И вдруг по нему стрелять? Вы как хотите, а у меня рука не поднимется.
Они стояли в лесу, в двух милях от деревни.
Во время поминального пира после изгнания Смерти девушка заметила Пузана, который неловко топтался в сторонке, вздыхал, громко глотал слюни и с невероятной тоской следил за тем, как куски исчезают с длинного деревянного стола, установленного возле дымящегося кострища. Одна из женщин, поглядев на Пузана, что-то сказала, и все рассмеялись.