Вожделеющее семя
Шрифт:
— Внимание! Внимание! — призвал насморочный приглушенный голос из громкоговорителя. — Бристубаем к босадке! Босадка производится побатальонно, в борядке номеров!
Офицеры, то выкрикивая команды, то прибегая к уговорам, принялись разгонять солдат по местам у покачивающегося корабля. Тристрам подозвал капрала Хейзкелла. Совместными усилиями они построили свой ругающийся и смеющийся взвод под прямым углом к борту транспорта. Мистер Доллимор, чьи мечты о далекой Англии и воинской славе были прерваны, пересчитывал солдат, шевеля губами и загибая пальцы.
Первыми на борт поднимались шесть взводов первого
Настала очередь второго батальона; первый взвод поднялся наверх. Тристрам разместил своих людей в кубриках жилой палубы, где из переборок торчали голые крюки для подвесных коек — сами койки должны были подвесить позже, — а столы были наглухо привинчены к полу. В кубрики с шумом нагнетался холодный воздух, но по запотевшим переборкам текли струйки воды.
— Эй вы, козлы, не вздумайте спать в этих люльках, — порекомендовал Талбот. — Навернетесь на пол как пить дать.
Тристрам пошел искать свой кубрик.
— Держу пари, что они запрут эти люки, или как это там называется у моряков, — пророчествовал Лайтбоди, снимая ранец. — Вот увидите. Они не позволят нам выходить на палубу. Будем сидеть, как в мышеловке. Клянусь Богом. Или Гобом.
С таким видом, словно он испытывал глубокое удовлетворение от своих слов, Лайтбоди улегся в мелкое корытце нижней койки. Из кармана своих сшитых по старинной моде военных штанов он достал потрепанный томик.
— Рабле, — проговорил Лайтбоди. — Вы знаете об этом древнем писателе? «Je m'en vais chercher un grand peut— etre». Так он сказал на смертном одре. «Я иду искать великое „возможно“. Я тоже. И все мы. „Опустите занавес, комедия окончена“. Это тоже он сказал.
— Книга на французском, да?
— На французском. Это один из мертвых языков.
Вздохнув, Тристрам полез на верхнюю койку. Другие сержанты — люди попроще и, может быть, поглупее — уже резались в карты. В одной компании даже успели поссориться — из-за неверной сдачи.
— Vogue la galere! [15] — послышался голос сержанта Лайтбоди.
Корабль не сразу повиновался приказу. Только примерно через полчаса они услышали, как отдают швартовы; вскоре после этого ровно и мощно, как шестидесятичетырехрегистровый орган, загудел двигатель.
Как и предрекал Лайтбоди, на палубу никого не выпускали.
Глава 5
— Когда жрать дадут, серж?
— Сегодня жрать уже не будем, — спокойно проговорил Тристрам. — Вы на сегодня свой паек выбрали, понятно? Но можете послать кого-нибудь на камбуз за какао.
15
Будь что будет! (досл.: «Вперед, галера!») (фр)
— А я съел все! — заявил Хоуэлл. — И ужин свой съел, пока мы там ждали посадки. Надувательство — вот это что, черт побери! Кормят впроголодь, сволочи, дрючат, гады, с утра до вечера, а потом посылают под пули, суки!
— Нас посылают сражаться с врагом, так что нам тоже удастся пострелять, не беспокойтесь, —
Большую часть утра, сидя в наглухо задраенном трюме, Тристрам провел за чисткой пистолета, этого по-своему красивого оружия. Вообще-то он собирался отслужить свой срок, преподавая сугубо мирные предметы, и совсем не предполагал, что когда-нибудь ему придется применять это оружие. Тристрам представил себе выражение лица человека, застреленного из этого пистолета, он представил себе его лицо, превращенное в месиво из сливового джема, соединение удивления с другими чувствами на этом лице, он представил себя — вместе со своими зубными протезами и контактными линзами и всем прочим — вдруг превратившимся в человека, исполняющего акт убийства человеком другого человека. Тристрам закрыл глаза и мысленно ощутил, как его указательный палец мягко нажимает на спусковой крючок. Удивленное лицо, стоявшее перед его взором, было лицом Дерека. Один меткий выстрел — и оно превратилось в пудинг с джемом, водруженный на модный пиджак.
Открывая глаза, Тристрам мгновенно понял, каким он должен выглядеть перед солдатами: свирепым, с прищуренными глазами и улыбкой убийцы — примером для всех.
Но солдаты были людьми беспокойными, раздражительными, скучающими, склонными к фантазиям, но не расположенными мечтать о крови. Они сидели, уперев локти в колени и положив подбородки на ладони, глаза их остекленели от смутных видений. По кругу были пущены фотографии, кто-то наигрывал на самом меланхоличном из музыкальных инструментов — на губной гармошке. Солдаты пели:
Мы вернемся домой, Мы вернемся домой, Может, летом, может, летом, Ну а может, зимой, Может, утром, может, утром Иль во тьме ночной.
Тристрам лежал на спине, в голове его бродили грустные мысли, а по телу пробегали мурашки, когда он вслушивался в слова этой печальной короткой песни. Ему казалось, что он вдруг перенесся во времени и пространстве туда, где никогда не бывал: в несказанно древний мир, хранившийся в книгах и фильмах. «Фельдмаршал Китченер», «капут», «Боттомли», «бомбёры», «зенитки», «цеппелины», «братья Кросби» — слова ароматные и будящие мучительные воспоминания звучали в голове, переплетаясь со словами песни, словно подголоски.
Ты постой у ворот, Ты постой-подожди, Как корабль мой придет, Жди да жди, жди да жди!
Будем вместе мы Навсегда, Не уйду я больше Никогда…
Тристрам лежал, пронзенный каким-то ностальгическим чувством, тяжело дыша. То, что в нем происходило, не носило характера того явления, которое писатели-фантасты называют «свертыванием времени». Это был настоящий фильм, настоящий роман, и все крутом были втянуты в действие. Происходящее с ними было взято из романа, а сами они были действующими лицами чьего-то сна.
Мы все домой вернемся — И я, и он, и ты, Мы все домой вернемся, И сбудутся мечты.
Тристрам спрыгнул со своей койки и растолкал сержанта Лайтбоди.
— Мы должны выбраться отсюда! — взволнованно проговорил Тристрам. — Что-то здесь не так, есть во всем происходящем что-то зловещее.
— Именно это я и пытался втолковать вам с самого начала, — спокойно ответил Лайтбоди. — Но мы ничего не можем сделать.
— Эй, заткнитесь вы там, Бога ради! — прокричал сержант, который — хотя в море не было ни дня, ни ночи — пытался заснуть.