Вожделеющее семя
Шрифт:
— Шонни достаточно разумен и вполне нормален.
— Может быть, он нормален. Но нормальность — это обуза и помеха, если живешь в сумасшедшем мире. И, уж конечно, он не разумен. Выброси из головы мысль о том, что Шонни может быть благоразумным. Ему просто везет, вот и все. Он говорит слишком много и то, чего не нужно говорить. Недалек тот день, когда — попомни мои слова! — когда его везение кончится, и тогда… Да поможет нам Бог!
— Итак, — произнесла Беатриса-Джоанна после непродолжительного молчания, — чего же ты от меня хочешь?
— Ты должна поступить так, как, по твоему
Вспоминать что?
— Хотя бы то, что некоторые люди сделали для тебя все возможное и даже подвергались опасности. Я говорю об этом в первый и единственный раз и больше ничего не скажу впредь. На этом и покончим. Но я хочу, чтобы ты иногда вспоминала об этом, вот и все.
— Я помню, — произнесла Беатриса-Джоанна, задыхаясь, — и очень благодарна! И я говорю об этом не менее трех раз в день, с тех пор как я сюда приехала. Конечно, за исключением того дня, когда я — уж ничего не поделаешь! — детей рожала. Я бы и в тот день вас поблагодарила, да мне нужно было и о другом подумать. Если хочешь, я могу сказать это сейчас, чтобы погасить задолженность. «Я вам очень благодарна, я вам очень благодарна, я вам очень благодарна!» — Ну зачем же так, — проговорила Мейвис. — Давай оставим эту тему, хорошо?
— Хорошо, — согласилась Беатриса-Джоанна вставая — Давай оставим эту тему. Не забудем только, что этот разговор начала ты.
— Нет нужды говорить в таком тоне, — холодно заметила Мейвис.
— А, к черту! — воскликнула Беатриса-Джоанна. — Время кормить детей.
Она подхватила близнецов на руки. Происходящее было выше ее сил, она больше не могла этого выносить, она не могла дождаться, когда Шонни расстанется со своими сеялками и вернется домой. В доме и одной женщины было достаточно, Беатриса-Джоанна понимала это, но что она могла поделать?
— Я думаю, мне лучше посидеть до вечера у себя в комнате. Если ты, конечно, можешь называть это комнатой, — выпалила Беатриса-Джоанна и сейчас же пожалела о сказанном.
— Извини, я совсем не то хотела сказать!
— Делай что хочешь, — обиженно проговорила Мейвис. — Иди туда, куда ты хочешь. Насколько я помню, ты всегда делала то, что тебе хотелось.
— Ах, к черту все! — вскрикнула снова Беатриса-Джоанна и, прижав к себе своих розовых младенцев, выскочила из гостиной.
«Глупо! — думала она немного спустя, лежа у себя в пристройке. — Нельзя так себя вести». Беатрисе-Джоанне нужно было примириться с тем, что ферма — это единственное место, где она может жить, по крайней мере до тех пор, пока не узнает, что же, в конце концов, происходит — Ах, черт! — вырвалось у Беатрисы-Джоанны. — Ну извини, извини, извини!
— Что толку в твоих извинениях, если ты говоришь одно, а думаешь совсем другое.
— Послушай! — простонала Беатриса-Джоанна в отчаянии. — Ну в самом деле, как ты хочешь, чтобы я поступила?
— Я уже сказала тебе. Ты должна делать все в точности так, как сама считаешь лучшим для себя и своих детей!
Мейвис так четко произнесла последнее слово, заставив его звенеть всеми обертонами так,
— незаконные, нелегальные.
— О-о! — всхлипнула Беатриса-Джоанна. — Какая я несчастная!
Она бросилась к своим гукающим и отнюдь не чувствующим себя несчастными близнецам. Мейвис, жестко поджав губы, продолжала точить когти.
Глава 11
День уже клонился к вечеру, когда капитан Лузли, из Народной полиции, прибыл на ферму в своем черном фургоне.
— Это здесь, — сказал он рядовому Оксенфорду, своему водителю. — Государственная ферма НВ-313. Долгое было путешествие.
— Отвратительное было путешествие! — добавил сержант Имидж, произнося шипящие со свойственной его корпорации силой.
Они видели на вспаханных полях такие вещи, такие ужасные картины…
— Да, отвратительное, — повторил он. — Нам бы следовало изрешетить им задницы пулями.
— У нас мало боеприпасов, сержант, — возразил Оксенфорд, все понимавший буквально молодой человек.
— И это не наша работа. Непристойное поведение в общественных местах — это забота обычной полиции, — уточнил капитан Лузли.
— Точнее, тех из них, кто еще не съеден, — сострил сержант Имидж. — Давайте, Оксенфорд, идите и откройте ворота, — нетерпеливо произнес он.
— Это несправедливо, сержант. Я водитель, я за рулем.
— Ах, ну хорошо же!
И сержант Имидж вытянул свое длинное змеиное тело из машины и пошел открывать ворота.
— Дети! — сообщил он. — Дети играют. Хорошенькие детишки. Давайте, заезжайте во двор, — приказал он Оксенфорду. — Я пойду пешком.
Дети бросились в дом.
— Пап! — закричал запыхавшийся Ллуэлин. — Там какие-то люди приехали на черном фургоне! Полицейские, похоже.
— На черном фургоне, ты говоришь? — Шонни встал и выглянул в окно. — Так… Давно их ждем, да простит их Господь, а они все не ехали. А теперь, когда мы уж было совсем успокоились, они и прутся к нам в своих сапожищах. Где твоя сестра? — быстро спросил он Мейвис. — Она в пристройке?
Мейвис кивнула.
— Скажи ей, чтобы заперлась и сидела тихо. Мейвис кивнула, но медлила с уходом.
— Иди быстрей! — подогнал ее Шонни. — Через секунду они будут здесь.
— Они начнут с нас, — предрекла Мейвис. — Запомни это. С тебя, с меня и с наших детей.
— Хорошо, хорошо, иди давай! Мейвис побежала в пристройку.
Фургон подкатил к крыльцу, и из него вылез, расправляя члены, капитан Лузли. Рядовой Оксенфорд рявкнул мотором и выключил зажигание.
Сержант Имидж подошел к своему начальнику и стал Рядом. Рядовой Оксенфорд снял фуражку, которая оставила у него на лбу красный след, словно каинову печать. Вытерев лоб грязным платком, он надел фуражку снова. Шонни открыл дверь. Все было готово.
— Добрый день! — поздоровался капитан Лузли. — Это государственная ферма НВ-313, а вы… боюсь, что мне не выговорить вашу фамилию, понимаете ли. Но это к делу не относится. У вас здесь гостит миссис Фокс, не правда ли? Это ваши дети? Очаровательные, очаровательные детишки! Могу я войти?